Бабка ведь не зря обрывала уши всем, до кого могла дотянуться. Ее труд не пропал даром. Напакостить бабке считалось во дворе делом чести, делом доблести и геройства. А бабка, надо полагать, считала делом чести, доблести и геройства обрывать всем уши. Выхода из этого заколдованного круга не было: она обрывала уши — ей пакостили; ей пакостили — она обрывала уши.

— Бабка пишет заявление в Государственную думу, чтобы за покражу мелкого ушастого скота расстрел на месте. Совсем задвинулась, — довольным голосом сказал князь Голенищев-Пупырко-младший. — У меня есть старая шкурка. Подкинем бабке, и от винта — живого кролика искать не будет.

— Спасибо, — растрогался Блинков-младший.

— Не спасибо, а еще пять долларов. Я ж тебя от расстрела спасаю, — сказал Князь. Он справедливо считал, что если будет вести себя по-человечески, его перестанут бояться.

Поторговались, и Князь согласился, что ни один кролик не стоит десять долларов, и, стало быть, доплачивать за шкурку Блинков-младший не должен. Князь, похоже, и сам был удивлен таким своим решением. Для порядка он сложил свой почти взрослый кулак и покрутил им у Блинкова-младшего под носом, чтобы Митька не забывал, кто есть кто.

— Мальчики, если у вас разборка, то мы пошли, — заявила Ломакина и прижалась к Блинкову-младшему, дескать, не связывайся ты с этим Князем, хорошо же сидим.

— Напугала, — сказал князь Голенищев-Пупырко-младший, изо всех сил улыбаясь, чтобы все поняли, что он так шутит. Но кулак спрятал за спину.

Ломакина вытянула ногу и наслюненным пальцем поковыряла что-то на колене.

— Скорей бы ты, Блин, открывал свой банк. А то Надьке колготки купить не на что, — посочувствовала подруге Суворова.

— Откроет он, как же! — ни с того ни с сего разозлилась Ломакина. — С ним так и состаришься в дырявых колготках.

— Блин откроет, — веско сказал Князь и объяснил свою уверенность: — Бабку до него никто не сумел обворовать, он первый.

— Я это говорю к тому, что у Нинки в клубе простудился лилипут, — сообщила Суворова.

Все молчали, постигая глубину ее мысли.

— Он кашляет в сундуке, — для ясности добавила Суворова.

— Я женщин не бил до пятнадцати лет, в пятнадцать ударил впервые, — запел князь Голенищев-Пупырко-младший, чтобы Суворова не воображала.

Суворова молча развязала шнурок на ботинке. Ей от Нины Су достались ботинки с металлическими нашлепками где только можно. Дорожа подарком сестры, она дралась этими ботинками строго по очереди, по четным дням правым, по нечетным левым, чтобы обувь снашивалась равномерно.

— Ладно, ладно, — испугался князь Голенищев-Пупырко-младший. — Уж и попеть нельзя.

— Ладно, Валь, ты че, — поддакнула миролюбивая Ломакина.

— Мне его репертуар не нравится, — холодно сказала Суворова, завязывая шнурок. — В общем, так: у Нинки в ночном клубе номер. Фокусник сажает в сундук лилипута, говорит всякую муть, и вместо лилипута вылезает Нинка в алмазной короне. Какой сюрприз, вице-мисс «Керосинпром», публика аплодирует, Нинка танцует, лилипут сидит в сундуке, типа он совсем исчез. Два выхода за ночь — сто долларов на Нинку, лилипута и фокусника. Нинке с лилипутом по сорок, они главнее.

— Почему? — обиделся за фокусника Блинков-младший. Краем глаза он присматривал за кроликом, чтобы тот пасся в разные стороны. Кролик норовил упастись в кусты, и приходилось направлять его прутиком.

— Потому что Нинка с лилипутом совладельцы предприятия, то есть сундука, — объяснила Суворова.