Несколько сложнее были ощущения сэра Рональда Бингхэма. Постепенно возвращаясь к самому себе, снова обретя осанку и повадки крупного сановника колониального ведомства, Бингхэм тоже корил себя тем, что допускал в лесу излишний либерализм в отношении черных и излишнюю податливость перед «красными». Но все-таки… эта русская спасла его сломанную руку – перелом теперь быстро заживал. К тому же она так очаровательна! И Бингхэм никак не мог решить, каковы же должны быть его дальнейшие отношения с советскими людьми.

Выйдя в коридор, он столкнулся с Петровым и, лишь бы что-нибудь сказать, любезно заметил:

– Вот и кончились наши мучения…

– Надеюсь, – отозвался Петров. – Мне только искренне жаль, что с нами нет Киви. Я очень привязался к нему. Пожалуй, не выбрались бы мы, не будь его помощи…

Бингхэм подумал: «Большевистский выпад!», но вслух равнодушным тоном сказал:

– Киви вернулся домой. Лучшее, что можно пожелать таким людям, – это вернуться к своему племени, к привычному для них образу жизни. То же самое, в сущности, относится к Бенсону, но он как будто отправился на север заготовлять что-то для каирского интендантства…

– На север уехали и Браун с Гассаном, – заметил Петров, – они должны вернуться в Египет.

– Да-да, – впадая в философский тон, продолжал Бингхэм, – люди случайно сходятся и расходятся в этой жизни. А потом забывают друг друга… Нет ли во всем этом чего-то, предопределенного провидением?..

Так как Петров не обнаруживал желания продолжить разговор на столь глубокомысленную тему, то Бингхэм, пожелав ему спокойного отдыха, вернулся в свое купе.

На смену появился бурский полковник. С толстой сигарой в зубах он прошел по коридору, не обращая на Петрова ни малейшего внимания. Выйдя в тамбур, полковник стал смотреть в окно.

Поезд быстро шел по очень высокой, узкой каменной насыпи. По обе стороны пути круто обрывались вниз поросшие кустарником откосы. Место было дикое и мрачное.

Выпуская кольца синеватого сигарного дыма, полковник Менц высунулся в окно. И вдруг лицо его исказилось бешенством, а пальцы судорожно вцепились в ручку двери: снаружи, на подножке вагона, сжавшись в комочек и стараясь быть незамеченным, висел безбилетный «заяц», полуобнаженный худой негр. В глазах его застыли ужас и мольба.

Полковник рванул дверь тамбура на себя и со всего размаха ударил «зайца» ногой в лицо. Африканец сорвался с подножки и покатился вниз. Хватаясь широко расставленными руками за камни и сухую траву, он пытался задержаться, но тщетно. Мгновение спустя черная фигура исчезла в глубине пропасти.

Все это Петров отчетливо видел, высунувшись в открытое окно. Взрыв бешеного возмущения внезапно захлестнул сознание, глаза налились кровью, руки сжались в кулаки. На него «накатил» тот приступ безудержной ярости, которым он изредка был подвержен.

Закрыв за собою дверь тамбура, полковник Менц спокойно возвращался в свое купе. Но он не дошел до места. Схватив бура за шиворот, Степан потащил его назад, к тамбуру, с явным намерением выбросить из поезда.

Бурский полковник неожиданно тонким, бабьим голосом отчаянно завизжал. Таня выскочила из своего купе и, увидев лицо Степана, сразу поняла, что с ним происходит. Она не знала причины, вызвавшей приступ ярости, но в том, что на Степана «накатило», не было никаких сомнений. Бросившись к мужу и обвив руками его шею, она стала молить:

– Степа! Степа! Успокойся!..

Потапов схватил Степана за руки. Выскочили из своего купе генерал Гордон, Бингхэм и Лесли. Все бросились освобождать полковника из железных объятий разъяренного Петрова. Сознание стало медленно возвращаться к нему, но он все еще не выпускал из рук свою жертву.