– Я тоже уверен, что Россия победит, – заметил Ричи. – Но вот что будет с Англией?

– С Англией? – не понял Драйден. – А чего вы, собственно, ждете? Вот уже три года идет война, и мы существуем… Это же огромное достижение!

– Но ведь у нас, в сущности, не было до сих пор ни одной настоящей победы! – возразил Ричи.

– Как – не было? – пожал плечами Драйден. – А победа над итальянцами в Северной Африке?

– Над итальянцами… – протянул Ричи.

– А чем это не победа? – продолжал Драйден. – Впрочем, дело не в этом. Испокон веков англичане во всех войнах проигрывали все битвы, кроме последней. Я уверен, что последнюю битву мы выиграем и в нынешней войне!

Ричи с сомнением покачал головой:

– Если судить по тому, что делается в Южной Африке, можно в этом усомниться…

– Что ты имеешь в виду? – спросил Бингхэм, бросив на племянника беспокойный взгляд.

– Многое… Прежде всего – расовый вопрос.

– Ах, это! – недовольно поморщился Бингхэм.

– Да, это! – твердо повторил Ричи, адресуясь главным образом к советским гостям. – Судите сами: в Южно-Африканском Союзе десять миллионов жителей. Из них только около двух миллионов белых, преимущественно потомков голландских поселенцев – буров и англичан. Весьма скромное меньшинство! А коренного населения страны – черных африканцев – свыше семи миллионов! В основном это племена зулу, бечуана, коса, базуто и другие, принадлежащие к народности банту. Прибавьте к ним свыше миллиона мулатов, индонезийцев, индийцев, и вы получите восемь миллионов бесправных, презираемых законом черных и цветных, угнетаемых белыми «господами». При таком численном соотношении твердолобая политика, отнявшая все права у коренного населения, весьма опасна. А здешнее правительство будто нарочно стремится до крайности обострить вражду между белыми и небелыми.

– В чем же это выражается? – поинтересовался Петров.

– О, в тысяче и одной вещи! – горячо воскликнул Ричи. – Прежде всего африканцы лишены избирательного права в парламент. Целые племена выброшены с земель, которыми владели в течение веков, и загнаны в так называемые резервации, где им нечем прокормиться. Земли там мало, земля плохая, воды нет, климат ужасный… Ведь какое сейчас распределение земли: десять процентов у черных и девяносто процентов у белых, то есть у бурских и английских помещиков. Надо ли удивляться, что черные бегут из резерваций, и за лепешку батрачат у помещиков! Их не допускают ни к какой другой работе, кроме физической. Неграмотность – почти поголовная. Детская смертность – ужасающая. Взрослые болеют и умирают без медицинской помощи. В городах цветные лишены самых элементарных прав: они изолированы в особых нищенских «гетто», им запрещено появляться на улице после девяти часов вечера, запрещено гулять по набережной Кейптауна или ходить в кино, находящееся в «европейской» части города. По закону 1922 года ни одному негру не разрешается доступ в города, кроме тех случаев, когда они хотят служить белым. По окончании срока работы они должны покидать город. Прибавьте сюда погромы, которые частенько устраиваются для устрашения цветных. Вот вам картина местных нравов! Да о чем говорить! Двадцать процентов «белых дикарей», чужеземцев, держат восемьдесят процентов населения страны в полурабстве, бесправии, на грани голодной смерти, за гнусной решеткой расистских законов…

– Но, Ричи, – опять вмешался Бингхэм, – ты же хорошо знаешь, что я не сочувствую ряду мероприятий здешнего правительства.