– Так чего же вы волнуетесь? Сеете панику!

– Я не о себе волнуюсь, – тихо произнес Петров, вдруг ощутив прилив столь хорошо знакомой ему ярости. Он все-таки сдержал себя и спокойно продолжал: – Я полагаю, что черные и цветные имеют такое же право на спасение, как и белые. Кроме того, неужели вы думаете, что в минуту катастрофы деление на белых и черных останется в силе? Да ведь простой инстинкт самосохранения сразу опрокинет все барьеры!

Пассажиры, оказавшиеся поблизости, стали внимательнее прислушиваться к разговору. Вначале они молчали, но теперь, после слов Степана, послышался тревожный шепот. Люди начали понимать опасность положения.

Капитан не хотел сдаваться.

– Но у нас есть оружие, – воскликнул он, – и мы сумеем заставить черных подчиниться!

Петров улыбнулся:

– Что же, в момент нападения врага вы начнете на судне гражданскую войну?

Ропот среди пассажиров усилился, а Драйден недовольно заметил:

– Господин капитан, почему бы в самом деле не подготовить на случай нападения все шлюпки?

– В этом нет никакой необходимости! – резко заявил Смит. Он был явно взбешен тем, что пассажиры, особенно этот «большевистский моряк», осмеливаются учить его.

– Как вам угодно, господин капитан, – громко заключил Петров. – Я исполнил свой долг: я вовремя предупредил. Если что-либо случится, ответственность ляжет на вас.

И, резко повернувшись, он вышел из кают-компании.

Всю остальную часть дня советские путешественники провели с Карло и Мэри Таволато. Между ними сразу возникла взаимная симпатия. Так бывает, когда встречаются люди, души которых настроены на один камертон.

Все пятеро вместе пили чай и обедали, гуляли по палубе или сидели в салоне парохода. Особенно сблизились Таня и Мэри. К вечеру Таня уже знала всю историю семьи Таволато, над судьбой которой тяготело проклятие «расовой проблемы», этой кровоточащей раны Южной Африки.

Мэри была дочерью владельца машиностроительного завода в Средней Англии. Ее отец, почтенный консерватор Альберт Мортон, в предвоенные годы все чаще брюзжал на внешнюю политику консервативных правительств Англии. Он считал, что премьер-министры Болдуин, а затем Невиль Чемберлен проявляют излишнюю уступчивость перед наглыми притязаниями Гитлера и Муссолини и что это обернется в конце концов против Англии. Мортон примкнул к группе Черчилля и Идена, которые тогда стояли за тройственный союз Англии, Франции и СССР в целях защиты британских интересов от фашистских агрессоров. Нельзя сказать, чтобы Мортону нравилось иметь дело с «большевиками». Нет, он не любил их и втайне огорчался всяким сообщением об их успехах. Но, понимая, что в сложившейся обстановке без помощи СССР не обойтись, он готов был мириться с этой неизбежностью, как с горьким, но необходимым лекарством. «Мы их сначала используем, а потом выбросим, – говорил он себе. – Разве в английской политике не бывало такого?»

Мортон очень любил свою единственную дочь и стремился дать ей самое современное воспитание. Когда Мэри решила пойти в университет, у родителей возникли разногласия. Мать Мэри – женщина, воспитанная в старых понятиях, – была против «каприза» дочери. Она считала, что девушка может сделать хорошую партию и без университета, что студенческая среда окажет «плохое влияние на взгляды и манеры» Мэри. Но отец, находившийся в разгаре своего увлечения «тройственным союзом», поддержал Мэри, и вскоре она оказалась в стенах Бирмингамского университета.

Здесь девушка столкнулась с новым для нее миром. Выросшая в строгой семье, где мать, полная всяческих предрассудков и традиций, контролировала каждый ее шаг, Мэри теперь наслаждалась свободой.