Скоро Мэри подружилась с группой студентов, занимавшихся изучением социальных вопросов. Они часто собирались в одном из студенческих обществ, подолгу и горячо спорили, ибо в группе были представители самых разных политических взглядов и течений. Особое внимание Мэри привлек студент Беккер, выделявшийся большой начитанностью и осведомленностью в общественных вопросах. Беккер выступал не часто, но, в отличие от других, всегда очень ясно и четко. Правда, не все в его высказываниях нравилось девушке.

Когда Мэри слушала Беккера, ее задевало, что он слишком мрачно смотрел на все английское и слишком4 часто ставил в пример Россию. И все же она не могла не признать, что Беккер был единственным среди ее друзей, кто по всем вопросам имел вполне определившееся мнение. Это и нравилось Мэри и отталкивало ее – ведь англичане вообще не любят особой четкости в идеологической области, а Мэри была истой англичанкой.

Неизвестно, как пошла бы жизнь Мэри, если бы все в ней сложилось «нормально». Вероятно, окончив университет, она в свой срок вышла бы замуж за какого-либо почтенного дельца, в свой срок стала бы, подобно своей мамаше, «дамой-патронессой», и вся разница между матерью и дочерью свелась бы к тому, что дочь нашла бы для своей благотворительной деятельности более современные словесные этикетки. Да, все, вероятно, случилось бы именно так. Но в игру внезапно вступили непредвиденные обстоятельства…

В Кейптауне жил младший брат Мортона – инженер Сидней Мортон. Еще в молодые годы он пустился на поиски счастья в Южную Африку, нажил там деньги и приобрел контрольный пакет акций в солидном промышленном предприятии. Сидней увенчал свой коммерческий успех весьма выгодной женитьбой на дочери своего компаньона, бура по национальности.

В течение многих лет братья не виделись. Сидней не раз приглашал старшего брата навестить его в Кейптауне. Когда подросла Мэри, Сидней стал просить, чтобы, по крайней мере, племянница приехала к своему дяде и познакомилась с его семьей. У него тоже есть дети – сын и дочь, – которые жаждут увидеть свою английскую кузину. И вот летом 1939 года Мэри оказалась в Кейптауне, где была с распростертыми объятиями встречена родней.

Мэри думала погостить в Южной Африке месяца два. Однако 1 сентября вспыхнула вторая мировая война, сообщение между Англией и Южной Африкой стало опасным и ненадежным, и девушке пришлось застрять в Кейптауне.

В начале войны, следуя духу времени, Мэри надела форму Красного Креста, но это мало изменило образ ее жизни. Война гремела вдали от Южной Африки, где-то там, за тридевять земель, в Кейптауне она почти не чувствовалась, и светская жизнь «лучшего общества» шла своим чередом. Молодой девушке некогда было вздохнуть от балов, прогулок, спортивных развлечений. На ее горизонте, или, точнее, у ее ног, появился даже серьезный претендент на руку и сердце – фабрикант консервов, носивший почему-то лётную форму.

Так прошло два года.

Когда после нападения гитлеровской Германии на СССР война приняла особенно широкий и ожесточенный характер, антифашистские настроения докатились наконец до Южной Африки. Но коснулись они далеко не всех: влиятельные круги буров группировались около Малана – южноафриканской разновидности фашиста – и не скрывали своих симпатий к Германии. Но в среде англичан антифашизм – правда, бледно-розовой окраски – стал модой. В доме Мортона начались политические разногласия: сам Мортон и Мэри были против Гитлера, а его жена и дети занимали уклончивую позицию. Впрочем, противоречия эти легко сглаживались тем, что война принесла фирме большие прибыли. «Золотой дождь» охлаждал политические страсти.