Это был самый тяжелый год в моей жизни. Дело даже не в том, что мне было плохо дома. В школе тоже было хуже некуда. Знаете, что мне кажется по‑настоящему странным? То, что все считают, будто у богатых людей не может быть серьезных проблем. То есть, если у вас много денег, вам не могут причинить душевную боль.

Когда я поступила в среднюю школу, все, зная, кто мои родители, посчитали меня сначала «своей в доску», но это впечатление быстро рассеялось, когда обнаружилось, что я не могу достать бесплатные билеты на какой‑нибудь концерт или познакомить их с Томми Маро из нового сериала моего отца, ну, знаете, он играл там мистера Сердцееда. Я вообще‑то тихоня, а все решили, что я задираю нос, хотя не имею для этого никаких оснований. Вот почему я сбежала. Дома меня не ждало ничего хорошего, в школе тоже, ничего хорошего для меня не было нигде, только здесь. По‑моему, мои родители даже не заметили, что я исчезла. В первые несколько недель я внимательно просматривала газеты, но в них ни слова не было о том, что пропала дочь Дивы и Неда Брэдли. Обо мне нигде не упоминали. «Наверно, – решила я, – избавившись от меня, родители просто вздохнули с облегчением».

Почему я выбрала это место? Сама не знаю. Не потому, что здесь так прикольно. Я до сих пор глазам своим не верю, глядя на эльфов и всех прочих, но пришла я сюда совсем не из‑за этого. Думаю, я пришла потому, что слышала: здесь люди оставят тебя в покое.

Мне здесь нравится, правда, нравится. Сперва было трудновато, но сейчас уже я дружу с диггерами, они очень славные, особенно Берлин. Да и Джо тоже, хотя частенько он поддразнивает меня.

Пока я делаю свою работу, я могу быть уверена: мне всегда найдется где прикорнуть и что поесть. Никто не надоедает мне, никто не старается заставить меня быть не той, кто я есть. Если у меня нет охоты болтать, никто за это на меня не злится. Я просто живу себе, как хочу, никого это не тревожит.

Больше всего мне нравится ходить по клубам и выставкам. Мне кажется, что там, в их атмосфере, смешаны все самые блестящие таланты внешнего мира и таланты тех, кто живет по ту сторону Границы. Стоит вдохнуть тамошнего воздуха, и тебя сразу куда‑то уносит. Кому нужны наркотики в таких местах? Я пьянею от музыки, от искусства – по‑моему, это и есть настоящая магия. В нашей близости к Границе чувствуется нечто, обостряющее все, что делается в ее тени.

И мне нравится, что никто мне не докучает. Живи, как хочется. Так и должно быть. Каждому должна быть предоставлена собственная орбита.

В общем, я уверена, что поступила правильно. Честное слово. Вот только хотелось бы временами не чувствовать себя такой… одинокой. Понимаете?

Думаю, ты – единственный, кто понимает.

Каменная горгулья на вершине колокольни на Мок‑авеню следила за маленькой фигуркой, которая спускалась с башни. Каменный истукан радовался, когда девочка его навещала, даже если после этого у него сжималось сердце в каменной груди.

Когда девочка добралась до нижней ступеньки лестницы, ее не стало видно. Истукан перевел взгляд за край карниза и стал ждать, когда она далеко внизу выйдет из дверей башни. Хрупкие плечи поникли под старенькой курточкой, спутанные пряди непокорных волос упали на лицо и скрывали слезы, навернувшиеся на глаза еще до того, как она ушла с колокольни.

Истукан смотрел, как девочка вытерла глаза рукавом, распрямила плечи и быстро зашагала по улице. Умей он говорить, он посоветовал бы ей подружиться с кем‑нибудь из людей, как она подружилась с ним. Но говорить он не умел. А если бы и умел, вряд ли бы она его послушалась. Но надо хотя бы попробовать.

Ей нужен друг. Это сразу видно каждому, кто удосужится подумать о том, что прячется за ее бравадой.

Колокол пробил двенадцать, хотя полдень еще не наступил.

«Есть ли еще на свете такой же горестный, безнадежно одинокий звук», – в который уже раз подумал каменный истукан, ведь за те последние два века, что он наблюдал за жизнью города с колокольни, он то и дело задавал себе этот вопрос.