Дети не отвечают за родителей, и родители за детей после определенного возраста. И дочка тебя поймет… Вот увидишь…

Все утро Марина ждала, когда же ее вызовут на свидание, время тянулось невыносимо долго… И только перед обедом наконец услышала свою фамилию, накинула телогрейку, серый пуховый платок и посеменила в дальний маленький домик для трехдневных посещений родными.

Она не виделась с дочерью без малого четыре года… Сильно стучало сердце: как встретит ее Оксанка, не забыла ли? Но как только распахнулась дверь отведенной для свидания комнаты, повзрослевшая девочка с белокурыми кудряшками бросилась в объятия любимой мамочки. Тотчас слезы счастья полились из глаз Марины, она целовала и прижимала к себе Оксанку, словно боясь проснуться и не увидеть ребенка рядом.

Марина рассказала дочери, как и почему она оказалась в колонии, и не по годам взрослая, рассудительная девочка все поняла и не отвернулась от матери.

— Все это временно, дочка. Пройдет еще четыре года, и будет у нас с тобой уютный дом, — говорила Марина, прижимая к себе Оксанку. — А когда я освобожусь, мы с тобой поедем на море!

— Нет, мамочка, пусть лучше бабушка с дедушкой на море едут, а мы с тобой поедем к папе!

— Ты у меня уже взрослая! Как будто Бог надо мной посмеялся, какая я была глупая! Жила мечтами, а время все расставило по местам…

— А что же Данила твой? Пишет? — спросила Евдокия Петровна, как только Марина с матушкой вышли на кухню разогреть приготовленные домашние вкусности.

— Мне многие говорили, что я должна его возненавидеть, прошло почти четыре года, но ненависти во мне нет. Жизнь — она разная. Мы сейчас не вместе и вряд ли уже будем. Была обида какая-то сначала, а потом все успокоилось. Каждый человек живет так, как он хочет, и нет никаких обязательств и правил. Наверное, просто я разочаровалась в Даниле, и единственное мое спасение сейчас — дочка, не могу на нее нарадоваться. Я для себя все уяснила и ни о чем не жалею, разве только о той девушке, которая погибла… Но эту ношу мне суждено нести вечно.

С тех пор Евдокия Петровна с Оксанкой приезжали на длительное свидание к Марине каждый год, а когда с развалом Советского Союза осужденную перевели на вольное поселение, видеться получалось чаще. Марина не без гордости наблюдала, как взрослела дочь, снисходительно внимала ее советам и поражалась, насколько сильным и волевым характером она обладала. Отношения их нельзя было назвать многословными, но духовная близость связывала безусловно. И Марина понимала, ее родная девочка с белокурыми кудряшками по-настоящему спасает и лечит от травм.

Когда до освобождения Петриковой оставался год, от сердечного приступа умерла ее мама, и руководство отпустило Марину на похороны. К большому удивлению, с организацией скромных похорон помог отец Данилы, Федор Васильевич, к тому времени завязавший с выпивкой, потеряв львиную долю здоровья.

В день освобождения Марина Петрикова сменила темно-серую телогрейку на яркую болоньевую куртку и отправилась в Несвиж на засыпанное опавшими листьями городское кладбище, чтобы при помощи сторожа отыскать ухоженную могилку девятнадцатилетней Светланы Королевой. Смахнув пожухлую листву и аккуратно уложив на черный мраморный постамент белые астры, шепотом произносила она выученную в колонии молитву о прощении: так искупившая вину по закону пыталась искупить ее и по совести.