— Должно быть, ты прав… Пришло время рассчитываться за грехи… Прости за беспокойство, — женщина сняла с плеч наброшенный ситцевый платок, какое-то время теребила его в руках, но потом встала и молча вышла вон.

35

Прошло неполных четыре года. В канун длительного свидания с родными Марина никак не могла уснуть. За окном выл январский ветер, бушевала лютая метель, одинокий фонарь, качаясь из стороны в сторону, едва освещал заснеженный периметр перед столовой женской колонии общего режима. Марина, кутаясь в пуховый платок и замерзая на нарах, не пыталась открутить пленку назад, чтобы исправить то, что случилось, вспоминая парализовавший ее мысли страх весной 1988 года.

Тяжесть вины, с которой теперь ей придется уживаться всю оставшуюся жизнь, не замолить ни в какой церкви. И, пожалуй, к этой страшной тяжести она уже привыкла. Теперь пугало другое: как рассказать дочери обо всем, что случилось, ведь она еще мала, чтобы понять и не отвернуться от матери… Поначалу бабушка с дедушкой говорили девочке, что ее мама в больнице, так обычно говорят детям, но строить отношения с дочерью на вранье Марине было не по нутру, и она настояла на том, чтобы родители объяснили Оксанке, что ее мать находится в колонии. Сегодня Марина решила рассказать малышке обо всем, что случилось, глядя прямо в глаза.

— Не спится? — спросила соседка Ирина.

— Никак не могу успокоить нервишки… Думаю о том, как сложится завтрашний день.

— Все будет хорошо, не может быть по-другому, раз в такую погоду едут к тебе. Мне кажется, самое страшное в жизни, если от тебя отвернулись родные люди. Когда нет поддержки — ты никому не нужен. А тебе пишут письма, отправляют посылки, приезжают на свидание… Ты нужна им, значит, тебе легко будет все преодолеть.

Ирина, напротив, томилась в одиночестве, осужденная на восемь лет за растрату, в первое время она помогла подавленной Марине освоиться в колонии.

— Рядом с моей шконка пустует, не остыла еще от только что освобожденной, так что давай, новенькая, занимай место. И не кисни!

Марина безмолвно села на свободную шконку, бросив у ног мешок с личными вещами, и отрешенно уставилась в одну точку.

— Знаешь, что тебе скажу, подруга: здесь тоже люди есть, нужно просто оставаться человеком, и тогда тебе будет легко пережить срок.

И, правда, Марина быстро усвоила, что в женской колонии, в отличие от мужской, где выстроена строгая иерархия отношений, осужденные сильно разобщены, и так называемая женская дружба ограничивается двумя или тремя заключенными, не больше. В колонии прекрасной половины человечества сильно развито доносительство, именно оно гарантирует небольшие поблажки и хорошее отношение со стороны начальства. Каждая выбирает самостоятельно, с кем общаться или не общаться… И вскоре Марина разобралась, кто чем дышит и о чем думает. В интриги женщин цыганского происхождения не вмешивалась, использовать себя не позволяла, сама определила, с кем дружить и как прожить положенный срок.

— Знаешь, родители у меня пожилые. Я — поздний ребенок, мама родила меня в 36 лет, а папе было 40. У них разные резусы, поэтому долго не получалось забеременеть. Папа, пользуясь своим положением, работал в органах КГБ, повез мать в институт охраны материнства, где под наблюдением медиков мама меня родила.