— Мазовецкий! — удивилась Марина, но ее тотчас подтолкнул к машине конвойный.

— Вот это бумеранг, Данила! — шептала по дороге в СИЗО Петрикова, ей было жаль шулера, несмотря на то, что еще недавно она сама желала ему смерти.

На следующий день был объявлен приговор: суд решил избежать исключительной меры наказания, осудив Данилу Федорова к 14 годам лишения свободы. Вопреки ожиданиям, Марине Петриковой не удалось избежать строгого наказания, как соучастница убийства, она должна провести в колонии общего режима 8 лет. И это стало настоящим шоком.

Уже в машине, по дороге в следственный изолятор, понемногу приходя в себя, Марина услышала от Данилы слова, которые впоследствии помогли ей выжить на зоне:

— Никогда не жди конца срока, надейся лишь на день освобождения, не думай ни о каких амнистиях… И у тебя все получится…

После пронзительного гудка автозака массивные черные решетки СИЗО раздвинулись, дверь отворилась, и Марина спустилась на ступеньку вниз, чтобы на ватных ногах под конвоем пройти в камеру следственного изолятора и начать новую, не самую лучшую страницу своей жизни, в которой уже не было места жертвенной любви к Даниле.

34

Настойчивый стук не сразу разбудил постояльца — в дверь провинциального номера люкс колотила расстроенная Тамара.

— Ты? — прикрывая растительность на груди шелковой ночной сорочкой, пробормотал сонный Вениамин.

— Войти можно?

— Входи, раз пришла. И как тебя впустили в такое позднее время? Не похоже на нравственные устои советской гостиницы. Извини, чаю не могу предложить. Ресторан давно закрыт…

— Они зверски убили моего мальчика прямо в зале суда, — женщина обреченно опустилась на кресло.

— Прими мои соболезнования, — Вениамин, наконец, справился с пуговицами на сорочке.

— Как ты можешь так спокойно об этом говорить? — женщина вытерла платком слезу.

— А что я могу сделать? Изменить его я не смог…

— Он, между прочим, твой сын…

— В некотором смысле да. Что ты сказала?

— Через месяц после того как тебя арестовали, я узнала, что беременна. Никита — твой сын.

— Почему же его воспитывал мой брат, а не я?

— А что мне было делать? Тебя осудили, рожать без мужа мне бы родители не позволили. Пришлось выйти замуж за твоего брата.

— В том, что ты не получила воспитания в институте благородных девиц, как это было у декабристских жен, я убедился сразу, как только ты выскочила замуж за Иннокентия. Тамара, я вышел на свободу через три года! Неужели тогда нельзя было исправить то, что натворила?

— Прости, Веня, я боялась. И потом, после освобождения ты стал совсем другим, чужим… То ли карты эти тебя испортили, то ли тюрьма…

— А как я должен был относиться, когда ты наставила мне рога с моим же братом? Может, ты вспомнишь, по какой причине я оказался в местах не столь отдаленных? Впрочем, я не хочу сейчас об этом говорить. Все быльем поросло…

— Веня, разве ты не мог помочь своему сыну, попавшему в беду?

— Не мог и не хотел! Во-первых, у него был шанс стать человеком. Во-вторых, то, что ты мне сейчас сказала, — ничего не меняет: он не мой сын, а сын того, кто его воспитал.