Ветки деревьев под снегом пригнулись, отяжелели, иногда девушке казалось, будто они пробираются по туннелю. Несмотря на морозный воздух, через некоторое время они остановились, чтобы скинуть кое-что из одежды.

— Ну как ты? — спросил он, засовывая свитер в рюкзак.

Джесси пошевелила плечами.

— С непривычки болят.

— Бедняжка, иди сюда. Повернись. — Эдди помассировал жесткими пальцами ее напряженно одеревеневшие мускулы. — Это тебе должно помочь.

Джесси обернулась к нему лицом, не скрывая, как она несчастна, но он лишь приподнял ее подбородок.

— Надевай свой вьюк, детка. Нам еще шагать и шагать.

Снег становился все глубже и глубже, подъем — круче. Девушка вскоре забыла о рюкзаке, полностью погрузившись в ритм шагов и собственного равномерного дыхания. К счастью, ветра не было, воздух благоухал ароматом хвои. Эдди вышагивал впереди и посвистывал.

Однако через некоторое время у нее немного закололо в боку, потом сильнее. Джесси вспотела, каждый шаг давался с мучением, и ей вдруг подумалось, что, возможно, обратно ее придется нести.

— Подожди, остановись, — прохрипела она, пытаясь перевести дух. Смахнув снег с упавшего дерева, девушка села. — Мне нужно передохнуть. Бок прихватило.

— Извини, я, видно, шел слишком быстро. — Эдди присел рядом и положил руку ей на плечо. — Я бы выпил горячего шоколада, а ты?

У Джесси сжалось горло: она почувствовала себя несчастной. Уж не аппендицит ли у нее?

Да нет же. Когда они допили шоколад, покалывание в боку прошло, и девушка была снова готова пуститься в путь.

Чуть позже она прервала пение Эдди, развлекавшего ее попурри от знаменитой «Пока святые маршируют» до «Лунной рапсодии» Глена Миллера.

— Эдди, скажи мне одну вещь. — Задыхаясь, она догнала его. — Зачем мы это делаем?

— Зачем? Выполняем собственную клятву. А еще… — Он покосился на девушку. — Ну… нам обоим это необходимо, Джесс. Я, например, работал слишком напряженно и слишком долго не выбирался на природу. А без общения с ней человеческая душа мертвеет. Иногда необходимо упростить жизнь, чтобы отделить зерно от плевел и омолодить уставший дух. Понимаешь, о чем я?

Джесси задумалась.

— Ладно, ты идешь и знаешь зачем, ну а я почему?

Эдди рассмеялся.

— Тебе самой придется сформулировать причину, но мне она кажется похожей на мою.

Они забрались уже довольно высоко, стало заметно холоднее. Джесси пробрала дрожь, пока она надевала свитер. Затянув молнию ветровки и напялив до бровей капюшон, она продолжила восхождение.

Теперь спина Джесси болела от копчика до шеи. Но наибольшую озабоченность вызывали у нее ноги. Они горели, ныли, отяжелели, будто на них гири повесили.

Заметив, как потемнело небо, девушка глянула на часы.

— Эдди, мы идем слишком медленно.

— Все из-за снега. Но ты держишься хорошо. Не унывай. — В глазах Палмера промелькнула ободряющая улыбка. — А как поживает твой Евгений? Давно его видела?

— Давно, и надеюсь, еще долго не увижу: рождественские каникулы продлятся пять недель. Он мне звонил.

— Вот как? Выяснял отношения?

Можно было промолчать, но Джесси ответила:

— Нет. Он разозлился, но смирился.

…Они достигли той горной высоты, когда важно, вернее даже нужно, разговаривать, чтобы проверять, не страдаешь ли от дезориентации — верного признака внезапно возникающего специфического горного заболевания.

Они прошагали еще несколько минут, непрерывно болтая, как Эдди вдруг остановился.