— Если бы вы работали на нас, подобные вещи вас бы не беспокоили, — произнес он. — А почему бы не попробовать? Вы производите впечатление человека с классическим образованием. Как солдату, вам доводилось ходить по стопам британцев и французов, и вы знаете, как все выйдет в конце концов. Неужели вы хотите всегда охотиться за объедками со столов богатеев? Вам действительно нравится быть частью системы, которая взращивает среди своего народа пороки, такие как азартные игры, и утихомиривает бедноту хлебом и зрелищами?

— Парни, погибшие на той буровой вышке, однажды найдут вас, мистер Доннели.

— Когда у нас кончаются аргументы, мы прибегаем к библейским проповедям?

— Думаю, вам больше повезет с каким-нибудь мертвецом, чем со мной. Мертвецы ходят, где хотят. Они садятся на край вашей кровати по ночам и стоят позади вас в зеркале. Если они нашли вас, они никогда не успокоятся. И знаете, что в них самое плохое?

Доннели улыбнулся и не ответил.

— Когда придет ваше время, они будут вас сопровождать, и, поверьте, они вряд ли отведут вас в хорошее место. Мертвецам не свойственно милосердие.

И вдруг он сделал что-то, чего я никак от него не ожидал. Доннели наклонился надо мной, облокотившись локтями о мой стол.

— А ведь когда-то я тоже был как вы, пытался навязать свою мораль всему миру. Я побывал и в Судане, и в Ливии, и в Таджикистане, в Руанде и Конго. Я не мог смотреть, как крестьян по голову закапывают в землю, а потом сносят им эти головы грейдерами, как женщинам на обочине вспарывают животы мачете. Но я научился, как с этим жить, как, я уверен, научились и вы, и мистер Персел. Не смывайте свои грехи за чужой счет, мистер. Это безвкусно и дешево, это недостойно солдата и знающего человека.

— Мне с Клетом Перселом нечего вам дать.

— Детектив Робишо, перейдя не тот Рубикон, оказываешься в суровой и непредсказуемой среде. Это не та страна, где можно надеяться на доброту незнакомцев или тех, кто кажутся вам друзьями. Понимаете, к чему я клоню?

— Абсолютно нет, — ответил я.

— Очень жаль. Я думал, что вы более восприимчивый человек. Всего хорошего, — заключил он.

Гретхен Хоровитц не слишком-то удавались эмоции, требовавшие доверия или послабления ее оборонительной системы. Ее программа всегда была проста: первое, никогда не давай другим возможности причинить тебе боль; второе, если люди не понимают твоих предупредительных знаков, научи их сожалеть о своих поступках; и, третье, не позволяй мужчине забраться тебе в голову с тем, чтобы затем залезть под юбку.

Разговор же с самой собой о Пьере Дюпре поднял на поверхность проблемы, с которыми она ранее никогда не сталкивалась. Чем больше она о нем думала, тем большей силой и властью она его наделяла. Чем больше она старалась вытолкнуть его из своих мыслей, тем больше уверенности в себе она теряла. С шестнадцатилетнего возраста Гретхен Хоровитц никогда не убегала от проблем. Она могла бы сказать, что и не боялась, или, по крайней мере, никогда не позволяла страху помешать ей делать то, что она делала. До этого момента. Она, очевидно, теряла контроль, хотя была уверена, что этого с ней больше никогда не приключится. Она чувствовала слабость, волнение и стыд, чувствовала себя нечистой и старалась не смотреть на себя в зеркало. Может, в глубине души она всегда мечтала оказаться в руках большого, сильного и привлекательного мужчины, богатого, образованного и хорошо одевающегося? В данном случае разговор шел о мужчине, который чуть не сломал ей пальцы, сжав их в своей ладони. Быть может, внутри нее жил другой человек, кто-то, чья самооценка была настолько низкой, что ее привлекал тот, кто причинил ей боль?

Гретхен почувствовала, как зарделись ее щеки и глаза подернулись поволокой.