— Позвони мне позже, — прошептала она.

— Я не знаю ваш номер телефона.

— Я сама его только что купила, еще не помню на память. Спросишь в справочной.

— У вас нет мобильного?

— Я его потеряла.

— Вы все еще не доверяете мне. Ну что ж, я не виню вас.

Гретхен провела языком по губам и поняла, что не может отвести взор от его глаз. Щека, к которой он прикоснулся, казалось, была объята пламенем.

— Ты назвал меня жидовкой, когда чуть не сломал мне пальцы.

— Я буду стыдиться этого до конца своей жизни.

— Мне нужно в душ.

— Вы хотите, чтобы я остался? Я не хочу, чтобы вы сделали что-то, о чем потом будете жалеть. Я ухожу, чтобы позволить вам принять решение, пока меня нет рядом.

— Я не говорила, что ты должен уйти.

— Нет, я не хочу быть источником волнения, вины или еще чего-нибудь неприятного. Мне лучше уйти. Прошу простить меня, если я принес вам какие-либо неудобства.

Пьер открыл входную дверь, прошел по веранде, спустился по ступенькам и пересек газон по направлению к «Хаммеру». Тени ветвей колыхались на его волосах и рубашке, а Гретхен почувствовала такую слабость, что ей пришлось опереться на дверной косяк, чтобы не упасть.

— Что стряслось? — спросил Клет. Он сидел во вращающемся кресле в своем кабинете, глаза мутноваты, уголок рта опущен.

— Я чувствую себя весьма глупо, — ответила она, — нет, даже хуже. Я ненавижу себя.

— И с чего бы это?

— Из-за Пьера Дюпре. Он только что был в моем доме, — ответила Гретхен.

Клет не выказал никаких эмоций.

— Хочешь со мной поделиться? — спросил он.

Гретхен говорила минут десять, а Клет молча слушал ее, устремив взгляд в бесконечность. Через окно она видела канал и на дальней его стороне чернокожего мужчину, подстригающего газон перед старым монастырем. Трава уже начала желтеть в преддверии зимы, а цветы на грядках поникли, вероятно, от первых заморозков. Холодная тень монастырских стен беспокоила девушку, хотя она и не могла понять почему.

— Я не понимаю своих чувств, — сказала она, — у меня такое впечатление, как будто что-то умерло внутри меня.

— Почему? Ведь ты не сделала ничего плохого, — ответил Клет.

— Мне понравилось, когда он льстил мне. Я не хотела, чтобы он уходил. Если бы он задержался, я не знаю, что бы произошло. Хотя это неправда. Я бы позволила ему…

— Ты не знаешь, что бы ты сделала, а потому хватит думать об этом, — перебил ее Клет, послушай, твои чувства вполне естественны. Мы хотим верить людям, которые говорят о нас приятные вещи. И мы хотим верить в то, что они хорошие люди.

— Со мной кое-что произошло в парке в Лафайетте. Маленький мальчик чуть не упал в пруд. Его отец должен был присматривать за ним, но заснул. Наверное, я спасла этому мальчишке жизнь. После этого я подвезла семью до их дома. Они бедствуют, с трудом сводят концы с концами. После этого я почувствовала себя по-новому. Что-то в этой семье заставило меня понять, как что-то изменилось в моей душе. Или, может, я чувствую, что изменилась, потому что помогла им? Не знаю.

Клет забросил в рот пластинку жевательной резинки.

— А потом появляется Дюпре, и ты не знаешь, простить его или пристрелить?

— Что-то в этом роде.

— Не верь ему. Он гнилой человек.

— Он говорит, что изменился.