Я не понял, что он имел в виду. Я поднял бутылку, зашел поглубже в чащу деревьев, ногой сделал углубление в мокрой глине, бросил туда бутылку и закопал. На моем сердце было тяжело от того бремени, которое Клету предстояло носить с собой всю оставшуюся жизнь. Самолет-амфибия скользнул мимо по поверхности воды, поднялся над туманом и сделал разворот над тростниковым полем, где щетина, оставшаяся после жатвы, горела длинными красными волнами, и дым, словно грязные серые тряпки, висел над полями. Я пошел вверх по насыпи по направлению к дому и увидел, что Клет не торопится возвращаться к особняку, а вместо этого направился к глинистой лужайке у кустов дикой черники, растущих у самого края болота, вытащил из норы в земле что-то тяжелое, завернутое в брезент, и повернул назад к дому, оставляя за собой длинный след из комьев грязи. Из задних карманов его брюк торчали сигнальные факелы. Он взялся за ручки двух пятигаллоновых канистр бензина, попытался поднять их, но одна канистра упала на землю, и он не стал пытаться снова поднять ее.

— Помоги мне, — сказал он.

— Нет, — ответил я.

— Это еще не конец.

— Нет, это конец.

— Думаешь, я зашел слишком далеко со стариком?

— Какая разница, что я думаю? — ответил я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Он заслужил это. И ты это знаешь. Этот старик — воплощение зла, самое настоящее. И это ты тоже знаешь.

— Ну да, наверное, — ответил я неохотно, отвернувшись, чтобы он не видел моего лица.

— Это что еще за ответ? — спросил он. — Давай, Дэйв, не молчи.

Я развернулся и отправился к дому. Я слышал, как он натужно поднимается вверх по насыпи, волоча за собой канистру с бензином, словно какой-то мифический персонаж, толкающий огромный камень вверх по склону.

В глубине души я понимал, что не совсем справедлив по отношению к Клету. Все-таки жизнь — это не игра на баллы, и нельзя оценивать себя или кого-то другого по одному поступку, хорошему или плохому. Мне потребовалось полжизни, чтобы выучить этот урок, так почему же сейчас я вел себя иначе? Клет поступил неправильно, но в то же время и его можно было понять. А что, если бы наша ситуация вновь изменилась не в лучшую сторону? Что, если бы Алексис Дюпре получил бы еще один шанс наложить свои мерзкие руки на Гретхен Хоровитц и Алафер?

Тех, кто жестко осудит Клета за его поступок, я бы спросил, не доводилось ли им оставлять на подоконнике чай призраку мамасан, убитой ими собственноручно много лет назад. А что бы они чувствовали, зная, что бросили осколочную гранату в нору, где ее дети пытались спрятаться со своей матерью? Для Клета это вовсе не гипотетические вопросы. Это воспоминания, поджидавшие его всякий раз, когда он пытался заснуть.

Я стоял на газоне и мог видеть гараж, подъездную аллею и высокие дубы на переднем дворе. Я повернулся и посмотрел на Клета, все еще ковыляющего за мной с канистрой бензина в руке.

— Что у тебя на уме, солдат? — спросил я.

Он поставил канистру на землю, грудь вздымалась и опускалась под рубашкой. Я подошел к нему, снял свой плащ и накинул ему на плечи. Позади него я видел, как Алафер и Гретхен у русла засохшего ручья помогают Хелен Суле и Ти Джоли подняться на ноги.

— Это еще не конец, — произнес Клет.

— Ты прав, ответил я, — конца не существует.

— Хреново выглядишь, — сказал он мне.

— Я в порядке. Это просто царапина.

— Нет, я вижу выходное отверстие. Алафер ошиблась, Дэйв. Ты истекаешь кровью. Сядь в беседке, я скоро вернусь.

— Ты знаешь, что я не отпущу тебя одного, — ответил я.