— Они размножаются через насилие, — сказал Хоффман.

— О чем это вы, сэр?

— Я про Саранчу. Я слышал, что их самок — берсеркеров — для оплодотворения приходится связывать. Они не желают подчиняться. Отсюда результат. Они приветствуют жестокость и не дорожат своей жизнью. Они способны только покорять. В них нет ни одной черты, заслуживающей восхищения.

Калисо все еще осматривал улицы.

— Но они разумные существа.

— И «Джек» тоже. И что из этого?

— Восхищение не обязательно связано с одобрением.

И это притом, что Калисо слыл агрессивным, решительным бойцом. Его мистическая чепуха действовала Хоффману на нервы.

— Знаешь, мне не нравится враг, которого так легко ненавидеть. — Хоффман и сам не знал, зачем он это сказал. Он немного подумал и решил, что выбрал не самое подходящее время для пространных размышлений. Но враг, настолько отвратительный, что любые действия против него не вызывали ни сожалений, ни угрызений совести, его тревожил. Эта война уничтожает последние сдерживающие факторы. Она грозит пробудить в мужчинах и женщинах настоящих монстров. — Но это не означает, что я не уничтожу всех этих мерзавцев вместе с их детьми, — закончил мысль Хоффман.

— Если Саранча выжидает, значит, там кто-то выжил. И им известно, что у нас нет радиосвязи.

— Согласен. Двигай дальше.

Удача сопутствовала Хоффману все сорок лет, пока он носил мундир, причем все эти годы были военными. Но везение не может длиться вечно.

Он разрывался между необходимостью послать Калисо обратно к БТРу и взять его на буксир — это было слишком ценное имущество, чтобы его оставлять, — и желанием бросить все и заняться поисками уцелевших бойцов. Без радиосвязи полковник был слеп и глух в городе, где жил с самого детства. С каждым днем улицы становились все более неузнаваемыми; карта давно не соответствовала действительности. У него остался только механический компас размером с пуговицу. Но в конце концов технология еще не окончательно вытеснила боевые инстинкты и выучку.

Хоффман указал Калисо вперед и налево:

— Пошли.

Они, пригибаясь, добежали до узкого прохода, за которым открывался амфитеатр, и открыли огонь. Вместо того чтобы ответить на стрельбу, черви скрылись на следующей улице. Все правила стратегии были налицо. Хоффман беспрестанно озирался, отыскивая признаки ловушки или двойной игры, и никак не мог отделаться от мысли, что их куда-то заманивают.

Но ему было уже все равно. Он направлялся к тому месту, где, по его сведениям, произошло нападение на «Броненосец». Хоффман не мог уехать, не уверившись, что сделал все возможное для спасения выживших солдат.

— Рядовой, тебе не обязательно принимать в этом участие.

Калисо поравнялся с ним и замедлил бег:

— А вдруг мы обнаружим, что они ранены? Сэр, не сочтите за неуважение, но один человек с простреленной ногой…

Хоффман время от времени морщился от боли, и Калисо не мог этого не заметить.

— Один глупый старик с простреленной ногой. Но я еще способен двигаться.

Метров через десять должен быть правый поворот к колледжу Грин. Хоффман уже увидел облицованный гранитом угол старой галереи и попытался мысленно восстановить карту. Да, правильно. Скоро они должны выйти туда, где, по его воспоминаниям, находится широкая дорога. Хоффман поднял руку на уровень плеча, призывая Калисо остановиться:

— Готов?

Калисо посмотрел на другой конец аллеи, в которой еще сохранились остатки великолепной мозаики:

— Сэр, там есть колонна. Займите эту позицию и прикройте меня…

Неожиданно слабый треск помех в наушнике исчез, и Хоффман снова услышал голос:

— Центр контроля вызывает Хоффмана.