Тиффани проснулась от своего крика и ощутила нестерпимую боль в груди. Будильник показывал три часа ночи. Она поднялась, пошла в ванную и приняла снотворное.

— Она помешалась, и ее просто упрятали в клинику — в этом нет ни малейших сомнений, Хант.

— По-моему, это чушь…

— А вот и нет! Вся ее семейка ненормальная. И братец сумасшедший…

— У Закери проблемы с наркотиками. Это не одно и то же, — перебил жену Хант. — Тиффани сроду не жаловалась на подобные недомогания. Кто тебе сказал эту глупость? Вероятно, маникюрша?

Хант был невероятно зол. Джони не в первый раз возвращалась домой с ворохом отвратительных сплетен про Тиффани, которые в большом количестве гуляли по злачным местам Голливуда.

— Да все об этом только и говорят! — пожала плечами Джони. — Такие новости всегда быстро распространяются. Твоей Тиффани конец! — Она скинула халат и легла на теплый мрамор возле бассейна. Ее пышную грудь едва прикрывал разноцветный купальник. — Придется признать, Хант, что состояние ее рассудка всегда вызывало подозрение у окружающих…

— Чушь! — воскликнул Хант. — Она всегда была нормальной. Из числа людей, работающих в шоу-бизнесе, мало найдется таких…

— Да ты просто никак не можешь расстаться с розовыми очками, через которые привык смотреть на нее! Ты, например, уверен, что лучшей любовницы не существует. Что ж, предмет твоего обожания теперь надолго упрятан в психушку, можешь мне поверить!

Джони легла на живот и положила голову на руки, покрытые розоватой гусиной кожей. Она никогда не могла добиться красивого ровного загара. В то время как другие женщины становились соблазнительно бронзовыми, ее кожа сначала розовела, потом краснела и, наконец, бурела, как свекла. От долгого пребывания на солнце Джони невыносимо страдала, но загорала по многу часов в день с упорством одержимого маниакальной идеей человека.

Хант поднялся из шезлонга и направился в дом. Вдруг Тиффани действительно попала в больницу? Конечно, это маловероятно — он слишком хорошо знает ее, чтобы допустить такую мысль. Однако это предположение как нельзя лучше объясняет ее внезапное исчезновение, отказ от работы в Голливуде и то, что Глория хранит втайне нынешнее местопребывание хозяйки.

Хант вошел в спальню и набрал заветный телефонный номер. Если он является причиной трагедии Тиффани, его долг сделать все, чтобы она поправилась.

— Алло?

Черт! Снова он натолкнулся на ласковый, но непреклонный голос Глории.

— Тиффани дома? — полушепотом спросил Хант, опасаясь, что Джони может тайком подслушать разговор.

— Ее нет. А кто это говорит?

— Хант Келлерман. Скоро она вернется?

— Я не знаю. Передать ей что-нибудь?

— Глория… — срывающимся голосом вымолвил Хант. — С ней все в порядке? Я имею в виду… она здорова?

— Она прекрасно себя чувствует, мистер Келлерман!

— Спасибо. Я позвоню ей позже, — прикрывая трубку рукой, ответил он.

Стоило ему положить трубку на рычаг, как в нескольких дюймах от его виска пролетела хрустальная ваза с лилиями. Она вдребезги разбилась о стену, и его обдало ледяными брызгами и осколками.

— Я могла бы и сразу догадаться, что ты бросишься звонить этой суке! — с порога прошипела Джони.

Уже через неделю после возвращения в Нью-Йорк Тиффани предложили новую работу. Требовалось сделать несколько костюмов для спектакля одного актера, который затевали на Бродвее.