Далее на сцене появилась Карла Танслей, главная героиня, в платье, специально предназначенном для финального эпизода, — облако светлого тюля, усыпанное голубыми перьями. Тиффани беспокоило, как оно будет выглядеть в свете прожекторов, когда актриса станет сопровождать свою песню свойственными ей энергичными телодвижениями. Если от этих действий перья начнут топорщиться, она будет похожа на взъерошенного цыпленка, а значит — надо все переделывать.

Костюмы для хора, который представлял собой сонм поющих ангелов, смотрелись великолепно. Тиффани удалось уловить эмоциональный окрас волшебной парижской ночи, Богом созданной для любви, и передать его средствами своего искусства.

Она углубилась в свои заметки, пока режиссер о чем-то беседовал с осветителем. Ей показалось, что белое платье главной героини во второй сцене первого действия выглядит бледновато. Может быть, ожерелье из крупных камней и серебряные браслеты на обоих запястьях изменят впечатление? Надо подумать.

Тринадцать часов напряженной, изматывающей репетиции пролетели незаметно. Было уже десять часов вечера, и требовать от актеров правильного произнесения реплик, а от танцоров — отточенных движений казалось бесчеловечным. Хористки, перешептываясь, называли режиссера «выжившим из ума садистом», главный герой визгливо требовал от осветителей такого же, как у примадонны, красного светового пятна в финальной сцене. В общем, гармония сценического мира полетела в тартарары.

Тиффани поднялась и через горы пустых бумажных стаканчиков и пакетиков от чипсов, которыми был усыпан пол, двинулась к двери за кулисы. Она любила этот мир со всем его безумием и волшебством. Ей нравился ни с чем не сравнимый запах кулис и гримерной, размах грандиозного шоу, в создании которого она принимала участие, импонировало стремление сотен людей, каждый из которых вносил свою лепту в общее дело, к тому, чтобы их детище покорило зрительские сердца.

Но сегодня все настолько вымотались и издергались, что готовы злиться на себя и весь белый свет. В такой ситуации о плодотворной работе речи быть не может. Завтра всех ждет новая репетиция, а пока актерам необходимы плотный ужин и крепкий сон. Тиффани по собственному опыту знала, что только два этих лекаря способны вернуть уставшему человеку чувство юмора.

— Тиффани, тебя там спрашивают, — крикнул ей с самой верхотуры знакомый осветитель.

— Меня? — удивилась она. — Кто же?

Светловолосый парень с насмешливыми глазами улыбнулся и ответил:

— Мне очень жаль разочаровывать тебя, дорогая, но это всего лишь твоя мать.

— Мать? Что за черт! — Тиффани посмотрела на часы. Что, интересно знать, могло понадобиться от нее матери поздним вечером в театре? Уж не стряслось ли еще чего-нибудь?

— Не знаю. Во всяком случае, мне передали, что к тебе пришла миссис Калвин, — добавил осветитель.

Тиффани бросилась к проходной и застала там охранника Эдди. Он, лениво перекатывая жвачку, в полном одиночестве смотрел по телевизору бейсбольный матч.

— Эдди, мне сказали, что моя мать здесь. Она уже ушла?

Эдди оторвался от телевизора и лаконично ответил:

— Насчет матери мне ничего не известно.

— Но…

— Вас спрашивала миссис Калвин.