Тиффани бросилась в глаза вереница черных лимузинов, по очереди подъезжающих ко входу и высаживающих шикарных женщин в вечерних платьях и бриллиантовых украшениях, которых сопровождали красивые мужчины в черных фраках и белых перчатках. Вокруг было светло от софитов и вспышек фотокамер.

Как только дверца черного «мерседеса», присланного за Тиффани дирекцией театра, распахнулась и ее нога коснулась ковровой дорожки, к ней ринулись фотографы и особенно ярые любители театра: одни — чтобы запечатлеть для истории, другие — чтобы попросить автограф. Окруженная со всех сторон охраной, Тиффани, не помня себя от страха, добралась до партера, где ее уже ждали Морган с Грегом и родители. Впервые в жизни она ощутила сладкий вкус настоящей славы! Опустившись в кресло и прижавшись к плечу Грега, Морган с замиранием сердца стала ждать начала.

При первых мелодичных звуках, донесшихся из оркестровой ямы, занавес медленно пополз в стороны, и зрительный зал преобразился — его окутала бархатная темнота, которая в сочетании с гробовым молчанием завораживала и наполняла душу мистическим ужасом. Тиффани ощутила биение своего сердца, когда сцена осветилась и из темноты показался уголок парижского сада. И она, Тиффани Калвин, принимала участие в создании этой волшебной сказки. Сегодня все, в том числе и ее семья, увидят результат напряженной работы и, может быть, начнут относиться к ней серьезно.

Тиффани бросила взгляд в сторону родителей, но они показались ей не более воодушевленными, чем на ее выпускном вечере. Однако на их лицах она заметила осознание важности момента, и это ее порадовало. Как бы ей хотелось, чтобы сейчас с ней рядом сидел Хант, а не Грег! Он мог бы по праву гордиться ею.

Закончилась увертюра. Зал потонул в рукоплесканиях. Потом воцарилась тишина. Шоу началось.

Гарри приехал в галерею на Довер-стрит с опозданием. Обычно он появлялся здесь ровно в половине десятого, но с отъездом Морган стало очевидно, что вставать по утрам вовремя без нее он не умеет. Жизнь без Морган казалась Гарри пустой. Он очень тосковал без нее и, если бы не выставка, непременно полетел бы следом за ней в Нью-Йорк. Предоставленность самому себе была для него почти невыносима.

С потолка свисали изящные светильники, льющие мягкий свет на старинные живописные шедевры в дорогих рамах. Гарри придавал огромное значение освещению не случайно, поскольку именно интенсивность и угол падения света выявляли колористические достоинства полотна. Он прошелся вдоль ряда картин и с удовольствием оглядел результат своей дизайнерской работы.

— Доброе утро, Софи, — с дружеской улыбкой поприветствовал Гарри администратора. Софи была дочерью одного из его старинных приятелей. Она вышла в свет в прошлом году и работала в его галерее уже три месяца.

— Доброе утро. За вчерашний вечер у нас побывало восемьдесят три человека, включая журналиста из отдела критики «Гардиан». Он хотел с вами побеседовать, но вы уже ушли, — быстро взглянув на него, сказала Софи.

Она была чрезвычайно хороша, и всякий раз, когда их взоры сталкивались, у Гарри предательски екало сердце, и он искренне сожалел, что не встретился с Софи раньше, пока не женился на Морган.

— Прекрасно. Кто-нибудь еще меня спрашивал?

— Да, Гарри. — Софи наклонилась к нему через стол и доверительным шепотом добавила: — Там в холле вас ждет молодая женщина, которая отказалась назвать свое имя.

Гарри удивленно приподнял бровь и оглянулся. Навстречу ему поднялась дама в строгом сером костюме, белой блузке и шляпке с вуалью.

— Элизабет! — Гарри от неожиданности даже отступил на несколько шагов, а Софи опустилась на краешек стула и с интересом наблюдала, как краска медленно заливала щеки шефа.

— Привет, Гарри! — Леди Элизабет Гринли, нимало не смущаясь, приблизилась к нему вплотную.