Собираться начали почти сразу после заката. Люди подходили на освещенную факелами главную площадь, где на крыльце их ждал Кольдин Долговязый — третий человек в Истигарде, ведавший у Рорика делами дома. Он встречал и разводил гостей по местам в соответствии с былыми заслугами и подвигами. Норги подошли разом, всей дружиной во главе с Улли, и Кольдин, несмотря на радушную улыбку, тщательно прощупал каждого взглядом в поисках припрятанного под плащом меча. Боевое оружие на пиру не приветствовалось и считалось дурным тоном, хотя запретить свободному воину взять с собой меч не мог никто, даже конунг. Просто за таким гостем нужен был особый догляд, ибо ссоры после обильного возлияния случались нередко и главной обязанностью Долговязого было не допустить на пиру смертоубийства.

Ольгерда, как и всех отроков, посадили на дальнем краю стола у самого входа — места поближе к конунгу и куски послаще им еще предстояло заслужить верностью и отвагой. Молодежь это нисколько не расстраивало, что только подтверждал веселый гомон вокруг вкупе с восторженными лицами. Несмотря на торжественность и всеобщую радость, младший Хендрикс чувствовал себя не в своей тарелке и сидел мрачный — даже обильная еда и пиво не радовали. Это было настолько заметно, что Фрикки, засовывая в рот очередной кусок, не удержался и спросил:

— Ты чего такой угрюмый?

— Отстань! — раздраженно пробурчал Ольгерд. Почему-то вновь всплыла в памяти недавняя ссора с Ираной. «Мне нет до нее никакого дела, пусть катится куда-подальше», — твердил он себе, но ничего не мог с собой поделать. Ее слова раз за разом прокручивались в голове, звучал ее обидный смех, и хотелось все повторить заново, но в этот раз сказать ей что-нибудь обидное и злое.

В зале главного дома нарастал гул голосов: почти две сотни бойцов собралось уже за столом Рорика. Пиво не жалели — нет хуже молвы для конунга, чем скупость. Кольдин умело распоряжался за столом, раздавая приказы таскающим подносы и бочонки рабам, не забывая при этом славить и превозносить главу дома. Вот и сейчас он поднялся с лавки и вытянул руку с кубком. Все замолчали.

— Выпьем, друзья, за хозяина дома! За хозяина земли Суми, великого конунга Рорика!

Гости восторженно заревели, а Озмун наклонился к уху Фарлана:

— Вот умеет же задницу вылизать!

Черный улыбнулся как можно вежливее и глубокомысленно промолчал: он уже давно понял, что Озмун недолюбливает Долговязого, и влезать в местные дрязги, вставая на чью-либо сторону, в его планы не входило.

Все уже хорошо набрались, языки развязались, и здравицы шли одна за другой.

— За гостеприимного хозяина!

— За друзей дома Хендриксов! За Улли, сына Фергюса!

— За будущий поход!

Две пожилые женщины едва поспевали наполнять и разносить кувшины с пивом. Не останавливаясь, одна из них со стуком бухнула на стол младшей дружины две большие глиняные посудины, и молодежь радостно загалдела, наполняя кубки. В отличие от других, чем больше Ольгерд наливался пивом, тем молчаливее и мрачнее становился. К разговору на озере добавились воспоминания о мучающих по ночам кошмарах, и теперь в затуманенном алкоголем рассудке появились сомнения: когда же Ирана была более искренней — когда смеялась над его страхом или когда сказала, что он теперь пленник злого духа? Юноша маялся вопросом, как поступить: выбросить гордячку из головы или все же попробовать разобраться еще раз? Если вначале он был так зол, что практически не сомневался в выборе первого пути, то по мере выпитого пива мнение постепенно менялось на прямо противоположное.