– Скоро, – ответил Паулос, еще отчетливее понимая, что не хочет уезжать.

Грусть снова омрачила лицо Валентины, и Паулос с трудом подавил желание протянуть руку и коснуться ее.

– Мне будет жаль расставаться с вами, – искренне произнесла она. – Вы вернетесь когда-нибудь, чтобы снова сочинять музыку для мистера Мейера, правда?

– Господи, конечно, нет! – с ужасом воскликнул Паулос. – Я в первый же день понял, что был безумцем, вообразив, будто смогу работать где-то в ином месте, чем концертные залы. Луис Мейер снимает коммерческие развлекательные фильмы. Истинное искусство для него на втором месте.

– Так что же вы намереваетесь делать?

– Сочинять музыку, которая удовлетворяет меня, а не абсолютно лишенных слуха продюсеров.

Валентина улыбнулась, и у Паулоса перехватило дыхание. Женщина казалась ему самим совершенством – нежной, изящной, ослепительно красивой. Рядом с ней он создаст музыку, которая потрясет мир. Музыку, которая будет жить вечно. Но для него нет места в ее мире, он не мог оставаться здесь бесконечно, и похоже, их сегодняшняя встреча последняя.

– Что случилось? – спросила она, сочувственно сверкнув глазами. – Вы внезапно так погрустнели.

– Я больше не хочу оставлять Голливуд. Я буду тосковать по вас.

Валентина отвернулась от него.

– Я не пробуду здесь долго, Паулос. Тоже скоро уезжаю.

– Не понимаю, – нахмурился Паулос. – Где вы собираетесь сниматься?

– Вряд ли я буду вообще сниматься, Паулос, – вздохнула она и, к собственному изумлению, призналась: – Я жду ребенка.

Наступило потрясенное молчание. Валентина ждала, что он спросит, кто отец, почему она не сделала аборт. Однако против всех ожиданий Паулос осведомился только:

– Что же вы будете делать?

– Прежде всего мне придется поговорить с Тео, Теодором Гамбеттой, главой «Уорлдуайд». У меня контракт со студией на семь лет. И в контракте есть пункт «аморальное поведение». – Валентина криво улыбнулась. – Это означает, что я могу вести себя, как угодно, пока сие не станет достоянием общественности.

– А ребенок…

– …совершенно против всех правил. Даже будь я замужем, это создало бы немало проблем. Директора студий боятся, что актриса испортит фигуру и лишится образа роковой женщины. Для незамужних звезд это просто смертный приговор. Выход один – аборт.

Паулос и не подумал узнавать, почему она отказалась идти на аборт, – он чувствовал, что достаточно хорошо знает и понимает ее. Валентина просто не способна на такое.

– Вы выйдете замуж?

Глаза женщины затуманились. Обхватив руками колени, она прошептала:

– Нет, он уже женат.

И тут же гордо распрямилась, красивая, мужественная, смелая. В этот миг Паулос решил, что женится на ней.

– Позвольте сварить вам еще какао, – мягко предложил он и, вынув чашку из ее ледяных пальцев, вышел на кухню.

Валентина по-прежнему смотрела в незажженный камин, гадая, где сейчас Видал и что делает.

– Вам понравится Европа, – сказал Паулос, ставя перед ней чашку дымящегося какао. – Конечно, и там хватает лжи и лицемерия, но все это не столь очевидно, как здесь. Лондонский театр великолепен. Париж – настоящая поэма, а Рим невозможно описать.

Губы Валентины вновь раздвинулись в улыбке.

– Вряд ли я уеду так далеко, Паулос. Возможно, отправлюсь на восточное побережье, в Нью-Йорк.

Паулос в ужасе уставился на нее.

– Да нью-йоркская пресса просто четвертует вас! Женские клубы! Бастионы приличий и порядочности! Как только новости станут достоянием общественности, гнев разъяренной Америки падет на вашу голову!

– Но почему до этого должно быть кому-то дело, ведь я покину Голливуд? – недоуменно спросила она.