Но Паулос не Роган. Валентина интуитивно понимала, что он не из тех людей, которые ради минутной прихоти очертя голову ринутся в омут бурной, но короткой страсти. В нем чувствовались ум и сердце, он не казался мелким и тщеславным. Она с первой встречи распознала в нем родственную душу, и оба прониклись друг к другу глубокой симпатией. Чистосердечный и цельный, Паулос выгодно отличался от пустых и ничтожных личностей, населявших Голливуд.

Что станет с ее малышом, если она не выйдет замуж?

И тут время словно повернуло вспять, и последние два года будто растаяли. Она снова ощутила запах натертых воском полов монастыря, увидела злорадное торжество в глазах Джесси и услышала пронзительные крики:

– Ублюдок! Ублюдок!

Валентина вздрогнула. Голливудское общество будет куда безжалостнее. Ни на восточном, ни на западном побережье, ни в Европе она не найдет покоя – ее лицо было слишком хорошо известно. Ей нигде не обрести безвестности. Но если выйти замуж за человека, к которому она питает безмерную симпатию и уважение? Человека, знающего, что она его не любит.

Она выйдет замуж за Паулоса Хайретиса и родит ребенка Видала. Все решения приняты. Все сомнения рассеяны.

На следующее утро Валентина улыбнулась водителю, открывшему дверцу лимузина. Сегодня она встретится с Теодором Гамбеттой. Она не станет ему звонить. Просто придет в его офис и настоит на том, чтобы он ее принял.

– Вы сегодня не так бледны, как последнее время, – заметил Уолли Баррен, накладывая грим. – Видно, конец недалек.

– Какой конец? – испуганно вскинулась Валентина.

– Съемок, конечно, – ухмыльнулся Уолли. – Последние недели всегда самые трудные. Думаю, у вас осталось всего несколько сцен, верно?

– Одна. Через две недели все должны доснять.

– И уж тогда вам следует отдохнуть, – строго велел Уолли. – Я ведь единственный, кто видит вас без грима, и позвольте сказать, что эти два года окончательно вас вымотали. Взгляните только на эти тени под глазами! Теперь у меня уходит вдвое больше времени на то, чтобы вас загримировать.

– Последнее время я мало спала, Уолли.

– Все это вздор, – объявил гример, проводя кисточкой по закрытым векам Валентины. – Ваше здоровье подорвано. И не спорьте со мной. Я слишком часто наблюдал такое. Чересчур много картин, чересчур большое напряжение и преступно мало отдыха. Вы переутомились. Жертвуете всем ради работы, и это вас добивает. Не позволяйте мистеру Гамбетте и мистеру Ракоши запугать вас. Настаивайте на том, чтобы вас оставили в покое хотя бы ненадолго.

– Не волнуйтесь, Уолли, – сухо улыбнулась Валентина. – Я последую вашему совету. И думаю, мой отдых будет довольно долгим. Гораздо дольше, чем вы посоветовали бы.

На площадке царила необычная тишина. Валентина заняла свое место напротив партнера, готовясь к последней сцене. Атмосфера была такой ощутимо напряженной, что ее, казалось, можно было разрезать ножом. Видал присутствовал на студии с пяти часов утра. Ходили слухи, что он провел ночь в офисе. Режиссер довел помощника до слез, накричал на Дона Саймонса, якобы неверно установившего освещение, и метался по павильону мрачнее тучи, придираясь ко всем и каждому.

– Начали! – рявкнул он наконец.

Валентина глубоко вздохнула. Настала минута, когда она должна перестать думать о себе, отрешиться от острого сознания близости Видала. «Наследница Елена» не трагедия, а комедия. Она должна быть веселой, жизнерадостной, и вести себя нужно непринужденно и легко.