– Они очень властные, верно? – ухмыльнулся Паулос.

– Да, – согласилась Валентина, все еще ощущая тепло и тяжесть маленького свертка. – Не останусь здесь ни на день больше, чем необходимо, Паулос. Хочу быть дома с тобой и малышом.

– Как мы его назовем?

– Не знаю, – беспомощно отозвалась Валентина. – Думаю, ему не подойдет американское имя. Он совсем не похож на американца, правда?

– С таким хохолком он выглядит в точности как грек, – объявил Паулос, лукаво блестя глазами. – Давай назовем его Александр.

– Идеальное имя, – объявила Валентина, поднимая голову в ожидании поцелуя.

Несколько месяцев они почти не покидали виллу и жили дружной семьей. Им не хотелось расставаться, и Паулос отклонял все предложения выступить в Лондоне и Париже.

– Я нужен сейчас здесь, – объяснил он, когда Валентина мягко протестовала, боясь, что он из-за нее забывает о музыке. – Моя карьера может подождать.

Для Валентины такая жизнь была сказочно неправдоподобной, похожей на сон. Александр рос и набирался сил, целыми днями играя и засыпая на одеяле, в тени платана, под музыку Баха и Листа. Валентина сидела рядом, шила или просто смотрела на сына, переполненная любовью к 282 этому крошечному человечку, чувствуя, что наконец вознаграждена за свое безрадостное детство. У нее были Паулос и Александр, а если иногда глаза женщины становились грустными и задумчивыми при воспоминании о еще одном человеке, живущем на другом конце света, человеке, которого она любила, об этом знала только она.

Когда Александру исполнился год, Паулос вернулся к концертной деятельности и взял с собой жену и ребенка. «Таймс», «Монд» и «Фигаро» часто публиковали снимки семьи Хайретис, приезжавшей в Лондон, Париж или Рим на выступления Паулоса. Они путешествовали налегке, без обычной в таких случаях шумихи. Валентина сама несла Александра, вежливо, но решительно отказываясь давать интервью. Зимой они уезжали в Швейцарию кататься на лыжах, и там, в горах, Александр сделал первые неверные шаги. Летом они вернулись на Крит и часто приглашали в гости родных и друзей Паулоса, а по вечерам сидели с деревенскими жителями в таверне и шли домой, обнявшись, по берегу, залитому лунным светом.

Интерес публики к Валентине не угас, несмотря на то, что она вот уже третий год как не снималась. Голливудские продюсеры неустанно пытались залучить ее обратно, но Валентина неизменно повторяла, что никогда не вернется в Голливуд и с кино покончено навсегда.

Теперь во время их нечастых приездов в европейские столицы Александр ковылял рядом, принимая как должное внимание, уделяемое родителям. Нетерпеливо отбрасывая со лба темную прядь, он называл себя Скандером и требовал, чтобы ему тоже дали забавную штучку со вспышкой, которая так громко щелкает.

Паулос все больше времени посвящал сочинению музыки, находя особенную радость в этом новом витке своей карьеры, особенно когда его стали именовать в прессе «Паулос Хайретис, композитор и пианист». Его слава росла, и Валентина была полна гордости за мужа.

Александр хорошо знал английский, греческий, немного французский и критский диалект, который даже Паулос понимал с трудом. Последнему тот научился у садовника.

– Пора подумать о школе, любимая, – не раз повторял Паулос, но Валентина только качала головой и твердила, что еще слишком рано. Паулос смеялся, зная, что никакая сила на земле не разлучит Валентину с ее любимым Сканде-ром. Когда он подрастет, придется поселиться в Лондоне или Женеве, где малыш сможет посещать хорошую дневную школу.

Лето тридцать восьмого они провели на Крите. В Европе уже шла война, и сочинение музыки стало основным занятием Паулоса – он практически не давал концертов.