Режиссером спектакля был Стен Кеннауэй. В его творческой биографии значились «Вишневый сад», «Ромео и Джульетта», «Три сестры». Услышав от Дентона, кому прочат роль героини, он был возмущен и потрясен.

– Для этой пьесы необходима актриса, Дентон! А не пустоголовая экранная королева!

– Вы видели ее фильмы? Она настоящая актриса!

– Ради Бога, Дентон! Каждая сцена, в которой она появляется, вероятно, снималась сто раз! Здесь же, на сцене, у нее всего один шанс!

– Больше ей и не нужно, – сухо пояснил Дентон. – Верьте мне, Стен. Ваш спектакль станет самым большим событием года.

Стен собрался было отказаться ставить пьесу, но все же решил, что ничего не потеряет, если посмотрит игру знаменитой киноактрисы.

Она повела себя совсем не как обычные голливудские звезды. И приехала на репетицию без свиты поклонников, репортеров и фотографов, одетая просто – брюки и кашемировый свитер. Волосы, зачесанные назад и перехваченные головной повязкой, спадали на плечи. Никакой косметики. Валентина слушала режиссера с напряженным, неослабным вниманием, и с самой первой читки пьесы Стен понял, что Дентон Брук Тейлор был прав.

– Вы мне подходите, – сказал он ей, когда они в перерыве пили кофе. – Подобную пьесу наверняка хотел бы поставить Ракоши. Услышав новость, он с ума сойдет от горя, что не заполучил вас первым.

Он широко улыбнулся, довольный, что обставил блестящего режиссера. Валентина ответила ему вымученной, жалкой улыбкой. Хотя в окна струились теплые лучи апрельского солнца, ей отчего-то стало холодно. Дентон что-то говорил, но она уже не слушала, уносясь мыслями далеко, в Голливуд, к Видалу. Что он скажет, узнав о ее возвращении в Америку?

Глава 21

Репетиции были невыносимо утомительными и долгими, и, кроме того, приходилось заботиться об Александре. Няня, которую наняла Валентина, оказалась молодой, веселой и доброй, и Александр быстро привык к новой жизни. Каждое утро, после прогулки в Центральном парке, няня отводила его в продуваемый сквозняками репетиционный зал, и он внимательно следил, как мать и Лейла сотни раз повторяют и шлифуют одни и те же реплики. Он сидел, болтая короткими крепкими ножками, не капризничая, не ерзая на месте, целиком поглощенный происходящим на сцене.

Лучшим временем дня был обед, потому что в такие минуты мать принадлежала только ему. Это правило Валентина строго соблюдала. Она никогда ни с кем не обедала, кроме сына, и не давала интервью. Не присоединялась к жарким спорам и обсуждениям пьесы. Эти часы принадлежали Александру и были для нее священными.

Иногда они отправлялись за гамбургерами, иногда на пикник в Центральный парк, но вдвоем им всегда было весело. Они шли, размахивая сцепленными руками, смеясь, болтая, декламируя стихи, наслаждаясь обществом друг друга. Между ними были совершенно особые отношения, драгоценная духовная связь, и это понимали все, кто видел мать и сына вместе.

– Почему, черт возьми, между мной и моим парнем ничего подобного нет? – пожаловался как-то Стен Лейле, глядя вслед Валентине и Александру, которые, смеясь, покидали зал.

– Может, ты недостаточно его любишь? – сухо предположила Лейла.

– Дьявол, да мальчишка получает все, о чем попросит! – негодующе возразил Стен. – Ходит в лучшую школу города. Плата за обучение меня просто разоряет!

– Это еще не самое главное, – объяснила Лейла, наливая кофе. – Когда в последний раз вы проводили время вместе? Играли в мяч? Ходили куда-нибудь?

– Мне нужно зарабатывать на жизнь, – запротестовал Стен.