– Александру нет и пяти, однако с ним можно говорить о чем угодно.

– Вероятно, потому, что он слишком развит для своих лет?

– Вероятно, потому, что мать обращается с Александром как с другом и старается по-человечески разговаривать с ним, а не отдавать приказы.

Стен пожал плечами и удалился. Он искренне не понимал, что хочет сказать Лейла. И знал только, что между ним и сыном нет ничего отдаленно напоминающего отношения Валентины и Александра.

Дентон Брук Тейлор редко посещал репетиции спектаклей, постановку которых финансировал. Исключением стала «Гедда Габлер». Каждое утро, ровно в десять, по залу полз слабый аромат гаванской сигары, и актеры вместе с режиссером знали, что становятся объектами самого пристального внимания. Никому не нравилось его присутствие. Стен тоже терпеть не мог, когда за каждым его шагом наблюдали. Актеры нервничали, и даже настроение Лейлы явно падало до нулевой температуры.

– Господи, хоть бы он поскорее убрался, – шепнула она как-то Валентине. – Я и так постоянно дергаюсь! Стен считает, что мой голос по-прежнему звучит слишком глухо!

Только Валентина не обращала внимания на Дентона Брук Тейлора. Вся ее будущая карьера зависела от роли Гедды Габлер. Новости о том, что она собирается играть в бродвейском спектакле и не вернется, как предполагалось, в Голливуд, облетели все газеты. Представители прессы дружно вынесли приговор, гласивший, что роль Гедды Габлер чересчур сложна и тонка для актрисы, никогда ранее не выступавшей на сцене и к тому же вообще не игравшей пять лет.

Один из ведущих нью-йоркских критиков мрачно предсказывал:

– Успех на экране вовсе не обязательно означает успех на сцене. Два эти искусства совершенно различны, и лишь немногим удалось достичь одинаковой славы в том и другом.

«Нью-Йорк таймс» утверждала, что ее трактовка образа истеричной, нервной, вынужденной постоянно подавлять собственную сексуальность Гедды Габлер будет крайне неудачной и приведет к полному провалу. «Геральд трибюн» комментировала, что ее возвращение в Америку должно было увенчаться приездом в Голливуд и съемками в фильме, который мог бы соперничать с «Унесенными ветром».

Каждый день после репетиций Валентина ехала к прославленной английской актрисе дейм Мэй Уитти, преподавательнице драматического искусства. Стареющая дейм Мэй попеременно уговаривала, улещала, терроризировала и запугивала ее, однако умудрялась добиться от ученицы игры, которая, как она знала, потрясет критиков и заставит публику устроить актрисе восторженную овацию. Но Мэй мудро помалкивала. Для актера нет ничего опаснее, чем чрезмерная уверенность в собственных силах.

– Начнем со второго акта, – безжалостно требовала Мэй. – Ваши движения должны быть более отточенными, более решительными, чем движения перед камерой. Жесты сдержанные, но многозначительные. Но главное – интонации.

Валентина начала снова, и дейм Мэй откинулась на спинку кресла, пристально наблюдая за ученицей. Вот она – естественная, обладающая безошибочными инстинктами, интуицией и природным талантом актриса, учить которую – радость и счастье. Ее неотразимый магнетизм, властное физическое притяжение ошеломит театральную публику, как в свое время любителей кино.

Они вместе обсуждали роль Гедды. Пытались разобраться в ее изломанном характере, изучали мотивы поступков. К вечеру Валентина, измученная, едва передвигая ноги, добиралась до своего роскошного номера, где спал мирным сном Александр, и осторожно целовала детский лобик. Сын несколько раз просил Валентину разрешить ему присутствовать на премьере. Она надеялась и молилась, чтобы спектакль имел успех. Пусть малыш порадуется за мать.

– Не могли бы мы пообедать вместе? – спросил ее Брук Тейлор утром того дня, когда должна была состояться генеральная репетиция.