Поэтому я сразу её раскусил, как она сказала, что сама мальчишку на теннис повезет.

— Ты ж, — говорю, — не вернешься. Исчезнешь.

Она смеется.

— Может, и не вернусь. Но не исчезну. Вот, погляди, какой я тренеру подарок купила.

И роскошный бритвенный набор мне показывает, со всякими особыми кремами и прочим.

— Здорово! — киваю. — Должен оценить.

— Хочу отблагодарить за все, — объясняет. — Я ж у него одна из лучших учениц была, а теперь он за Леньку взялся.

Что она мальчишку подарками завалила, я об этом и не говорю. Я пытался ей внушить, что для него это вредно, такое баловство, но она только отмахивается.

— Да ладно, дед! Пусть за все годы разом получит! И пережил он много…

Вот такая она — порой её ничем не проймешь.

Ну, а как она исчезла, вы, товарищ полковник, ко мне приезжаете и говорите.

— Будем, дед, весь твой рассказ о славных подвигах на магнитофон писать.

— Это зачем? — спрашиваю.

— Страховку тебе создадим. Если вдруг кто на тебя наседать станет, ты так сразу и говори: „Весь мой рассказ на магнитофон записан“. Понял?

Как не понять? Понял ещё получше, чем ты воображал. Да и знал я, что вы, товарищ полковник, плохого не посоветуете.

Вот и записали мы рассказ до того момента, как в особняке остались, вместе с запертыми заложниками и сбежавшим „профсоюзом“… А теперь, значит, дальше продолжаем.

Вы, товарищ полковник, как в воду глядели. На следующий день заявляются ко мне двое.

— Соловьев Михаил Григорьевич?

— Точно, я, — отвечаю. — А в чем дело?

— Да ничего особенного. Вас один генерал в Москве видеть желает, так что поехали.

Вот-те на, „ничего особенного“! Как будто меня каждый раз генералы к себе требуют!

Вот везут меня на самолете, потом на машине, привозят в знатный кабинет, где сидит толстенный генерал, весь улыбчивый.

— Здравствуйте, Михаил Григорьевич! — восклицает. — Я — генерал Пюжеев, Григорий Ильич, а подчиненные, если хотите знать, мне кличку Повар дали. Вот сядем мы с вами и поговорим, два одиноких старика, которые ещё давние времена помнят.

— А почему именно со мной, товарищ генерал? — спрашиваю. — Как будто одиноких стариков на свете мало.

— Да потому что вы, Михаил Григорьевич, особенный! Вон какие дела в одиночку наворотили! Несколько банд разнесли, и такую преступную организацию разоблачить пособили! Теперь надо дело до конца доводить…

— В каком это смысле? — спрашиваю.

— Да в том, что вы мне все рассказать должны. А уж потом решим, как вас лучше к делу приставить.

— Так я уже все рассказал, — говорю. — И запись магнитофонная в какой-то секретный отдел отправлена. Все, как на духу, перед властями признал, а уж какой ход этой записи давать — это их дело, пусть решают.

— Вот как? — переспрашивает, нахмурясь. — На магнитофон записано? Это вы зря, Михаил Григорьич. Это вы погорячились.

— Да я что… — пожимаю плечами. — Я привык исполнять. Что мне скажут — то и делаю.

Он смеется, добродушней некуда.

— Это хорошо. А запись… ну, пусть будет.