— Новая Гранада охвачена беспокойством, — предупреждал Боливара Сантандер, — здесь все опасаются, как бы страна не превратилась в колонию Венесуэлы, а новогранадцы — в илотов венесуэльцев и как бы силой им не навязали боливийскую конституцию. Люди боятся вашей мести за то, что вас не провозгласили диктатором.

Боливар оставался глух к этим предупреждениям. Зато какие дифирамбы пел в его честь Паэс! В одном из своих манифестов, явно написанном за него другим чело-Веком, этот малограмотный вождь степных пастухов говорил:

«Откроем же большую книгу мировой истории, посмотрим и сравним великих вождей свободных наций, которые находились в апогее своей власти, с нашим соотечественником Боливаром. О, сколь ничтожны и коварны они и как велик Освободитель!

Взойдем на Пирей и обозрим оттуда вождей славных Афин! Кем были Митридат, Фемистокл, Аристид, Симон, Калистрат и некоторые другие, если не вождями или судьями на час, решавшими судьбы народа, столь малочисленного, как население одного из наших районов… Разве им пришлось бороться в течение двенадцати лет с таким беспощадным и упорным врагом, каким являлись испанцы, разве персы могут когда-либо быть сравнимы с годами или Филипп Македонский с Фердинандом Бурбонским? Разве эти прославившиеся капитаны освободили от оков свою родину и возродили ее заново, разве Солон или Ксеркс свергли деспотизм своими мечами? Как же эти привилегированные личности, которым история оказала бессмертные почести, выглядят по сравнению с великим Боливаром? Они похожи на спички, слабый и дрожащий свет которых исчезает перед лучом солнца, восходящего на востоке. И кем были Писистрат, Перикл, Алкивиад, Лисандр и многие другие афинские вожди? Благородные мерзавцы, которые, использовав силу, находившуюся в их руках, принесли только несчастье своей земле и были заклеймены в Греции позором».

В таких же выспренних выражениях Паэс говорит о самом себе: «Я поднялся из безграничных степей Апуре против деспотизма, как бешеный лев кидается на свою добычу. В тысячах сражений я вызывал на единоборство смерть, я прикасался к ней своими руками, я победил ее ценой моей собственной крови. Вооруженный копьем, завоевал свободу для Венесуэлы и Колумбии. Поэтому я не могу позволить, чтобы вы были вновь покорены, чтобы вы опять надели оковы, которые я разбил. Мне ли желать монархии? Я бы вырвал свое сердце, прежде чем нарушить клятву, прежде чем пасть столь низко. Будьте уверены, колумбийцы, никогда, никогда генерал Боливар, ваш Освободитель и отец, не будет королем ни Колумбии, ни Америки, и никогда Хосе Антонио Паэс не станет сообщником в столь коварном отцеубийстве».

Это говорил тот самый Паэс, который во время пребывания Боливара в Перу забрасывал его посланиями, уговаривая короноваться!

Неподалеку от Каракаса Боливар встретился с Паэсом, и они вместе въехали в столицу Венесуэлы. По случаю их примирения было объявлено празднество. На одном из банкетов, где Боливар и Паэс осыпали друг друга всевозможными комплиментами, Боливар подарил Паэсу свою шпагу. В ответ Паэс разразился мелодраматической речью, которую он воспроизвел тридцать лет спустя в своих «Воспоминаниях» (к слову сказать, написанных людьми более грамотными, чем он). Вот, по утверждению Паэса, что он сказал в тот памятный день:

— Освободитель не мог дать мне большего. Он мне дал шпагу, с которой освободил мир… Она в моих руках навсегда останется шпагой Боливара, воля которого будет ее направлять. Да сгину я сотни раз, и да буду я проклят, если эту шпагу выпущу из рук, если попытаюсь когда-либо пролить кровь тех, кого я до рих пор освобождал! Сограждане, шпага Боливара находится в моих руках. За вас и за него я готов отдать жизнь!

Но этим словам не верил ни сам оратор, ни тот, в честь кого они произносились.