Джейк

Я открываю входную дверь и вижу её, сидящую за обеденным столом, а перед ней — обувную коробку, кучу журналов и всякие приспособления для хэнд-мэйда.

— Чем это ты занимаешься? Декупажем?

Она изумлённо смотрит на меня и начинает смеяться.

— А что такого? — говорю я. — У мамы был период увлечения хэнд-мэйдом, когда она была беременна Джу-Джу. А если серьёзно, что ты делаешь?

Я бросаю свою спортивную сумку у двери и иду к ней.

Перед ней лежит стопка подростковых журналов о поп-звёздах, и она вырезает из них картинки: Джастина Бибера и «Ван Дирекшен», чуваков из фильмов про вампиров и того, где дети убивают друг друга.

Я долго-долго изучаю её, а Кайла просто смотрит на меня.

— Ты ведь не собираешься стать сумасшедшей фанаткой, как Хайди, правда? — спрашиваю я на полном серьёзе.

Она смеётся.

Я иду к холодильнику, достаю бутылку воды и возвращаюсь к ней. Сажусь на соседний стул, а она встаёт и устраивается у меня на коленях.

Мы ни разу не обсуждали то, что произошло на вечеринке, устроенной братством Логана. Мы не делали никаких официальных заявлений и до сих пор ни разу не целовались. И эта ситуация с поцелуями медленно сводит меня с ума. Всё остальное меня особо не волнует. Мы каждую ночь спим в одной постели, и мы больше чем очень нравимся друг другу, и пока мне этого достаточно, но только пока. Очень скоро нам всё-таки придётся об этом поговорить.

Я кладу руки на её талию, в то время как она обнимает меня за шею, и целую её в висок.

— Какие у тебя планы на завтра? — спрашивает Кайла шёпотом.

— Провести день с тобой?

Она улыбается, но улыбка не затрагивает глаза.

— Что такое, Кайла? Что-то случилось?

Она слезает с меня и садится обратно на свой стул. Берёт в руки ножницы и начинает снова резать журналы. Она молчит, и я не настаиваю. Потому что знаю эту её черту. Кайла набирается смелости, чтобы всё рассказать. Так что я просто жду.

— Завтра день рождения Эмили, — тихо произносит она, затем кладёт ножницы и поднимает взгляд на меня, в её глазах стоят слёзы.

Вот чёрт.

Я пододвигаю её стул к себе, потом поднимаю её и заключаю в объятия.

— У нас было что-то типа семейной традиции. Каждый год второго января мы садились и делали такие коробки. — Она указывает на обувную коробку. — Мы опускали туда картинки, напоминающие о том, что было в этом году. Например, что нам нравилось в тот момент — парни, фильмы, песни, да что угодно. Делали отверстие в крышке, получалось что-то вроде почтового ящика, и ставили его в кладовке на кухне. Как только кто-то делал что-то запоминающееся, мы писали об этом на листочке и опускали его в коробку этого человека. Это не обязательно должно было быть что-то выдающееся… Не знаю, да что угодно, на самом деле. Если, например, человек сделал что-то хорошее или заставил тебя смеяться. Что-то в этом духе. Помню, один раз я написала Эмили, что видела, как она достала из носа козявку и съела её.

Кайла грустно усмехается.

— Мы начали эту традицию, когда мне было пять, и делали то же самое для Эмили, пока ей не исполнилось столько же.

По её лицу текут слёзы, и я вытираю их. Стараюсь дышать, несмотря на ком в горле, потому что не хочу, чтобы она увидела, как я плачу. Не хочу, чтобы она поняла, как сейчас разрывается моё сердце. Как бы я хотел, чтобы была возможность всё исправить, забрать боль, которая преследует её повсюду, каждый день.

— Каждый год в свой день рождения мы открывали наши коробки и читали записки. Целый год сюрпризов и воспоминаний за раз. Мы всегда открывали их во время праздничного обеда и доставали листочки один за другим. И неважно, что это могло продолжаться несколько часов. Читая записки, мы смеялись и плакали.