В дальнейшем мы из предосторожности стали привязывать канатом все, что переправляли вплавь с одного плота на другой, Последним предметом, перенесенным с борта "Второго", был полинезийский божок, спасенный при первом нашем крушении у островов Хуан-Фернандес.
Мы почувствовали невыразимое облегчение, когда закончили наконец до наступления сумерек сборку "Третьего" и, таким образом, могли отправляться на нем в путь. Но отплытие было отложено на следующий день. Хотелось окончательно убедиться, что наша новая посудина мореходна, прежде чем отрубить линь, связывавший нас со "Вторым", который сам по себе являлся значительным складом строительных материалов. После того как со "Второго" был снят выстрел с балансиром, находиться на нем стало опасно. Нельзя было только точно предсказать, перевернется ли он прежде, чем утонет, или утонет прежде, чем перевернется, Поэтому на ночь мы впервые все забрались на борт "Третьего". Найти место на маленькой палубе всего в 1,5 метра шириной и 2 метра длиной, заваленной ящиками, мешками и узлами, оказалось трудновато. Мы просто улеглись поверх всех наших пожитков и тесно прижались друг к другу, словно сардины в коробке. Осадка плота внушала тревогу - она была настолько глубокой, что волны лизали нижнюю часть тонкой палубы. От воды до бортика было необыкновенно малое расстояние - всего лишь 30 сантиметров.
Новые испытания еще больше нас раздражили. Мы нервничали и беспрестанно ссорились из-за пустяков. Один только Эрик хранил молчание. Но по его сердитому фырканью можно было догадаться, что до него доносится каждое слово и он страшно негодует на нас за наши мелочные ссоры. Я действительно испугался, когда в полночь он решительно заявил, что мы его извели и он предпочитает остаться на "Втором". Сначала мне показалось, что это нелепое решение было вызвано желанием добровольно умереть. Он больше был не в состоянии выносить все эти неприятности. А они, в сущности, были пустяками. Я пытался заставить его понять, насколько необдуманно он поступает. Но Эрик и слышать ничего не хотел. Я подумал, что за его упрямством скрывается более важная причина, чем казалось на первый взгляд. За последние месяцы, полные неприятностей и страданий, он неоднократно признавался мне, что до смерти устал и что ему, старому моряку, лучше всего уйти на вечный покой в море, которое было целью и смыслом его жизни. Может быть, он хотел исчезнуть именно теперь, чтобы облегчить плот? Дать нам больше места и таким образом способствовать нашему спасению? Я понял, что повлиять на него можно было только очень решительными действиями, и заявил, что если он будет настаивать на своем решении, я останусь вместе с ним. Постепенно, хотя и неохотно, Эрик сдался.
Ночью 14 августа наступил почти полный штиль. Глядя на длинные, пологие волны, мы решили, что в ожидании ветра можно спокойно заканчивать последние приготовления. "Второй" будет служить плавучим якорем, на что, впрочем, он только и был теперь пригоден. Прежде всего мы навели порядок на борту. Уложив в ящик Эрика секстан, продовольствие и лоции и крепко привязав бочки с питьевой водой на балансирах, мы получили столько свободного места на палубе, что двое из нас могли почти с удобством вытянуться во весь рост. Один из нас всегда будет на корме у рулевого весла. Таким образом, нужно было найти еще одно место, и я, не имея другого выхода, сказал, что в свободное от вахты время буду спать поперек ящика Эрика. Затем мы попытались установить мачту, однако из-за скользких алюминиевых бочек это оказалось не так просто. Но тем не менее нам удалось все-таки установить ее по полинезийскому образцу примерно под углом в 75°. Затем мы нанесли прощальный визит "Второму", который походил теперь на подводную лодку, готовую нырнуть носом.
Когда мы снова забрались все на борт "Третьего", то море уже покрылось легкой рябью. Под общее ликование было решено немедленно сниматься. |