— И как это называется? — спросил Джек.

— Пока устоявшегося названия нет. Поскольку передача звука называется «радио», возможно, передача изображения получит название «видео».

Джек указал на катодную трубку, обрамленную лампами и змеящимися проводами.

— Допустим, семья захочет купить такую штуковину, как покупают радиоприемник. Сколько она будет стоить?

— Это только догадка, мистер Лир, — ответил доктор Лоувенстайн, — но некоторые из нас полагают, что стоимость такого устройства не будет превышать тысячу долларов.

— То есть дороже автомобиля, — подсказал Кэп Дуренбергер.

— Возможно, и пользы от него будет больше, — заметил Джек. — Семья сможет сидеть перед ним и видеть все, что происходит в мире. Мы станем участниками событий. Подумайте об обращениях Рузвельта к нации. Мы не только услышим его голос, но увидим его лицо.

— Это вполне возможно, — покивал Лоувенстайн.

Кэп покачал головой.

— До этого еще очень далеко.

— Однако мы можем остаться не у дел, если упустим момент и проморгаем приход видео. — Джек повернулся к Лоувенстайну:

— Профессор, у меня к вам предложение. Не согласились бы вы занять должность советника, чтобы информировать нас о развитии этой отрасли техники, а также о компаниях, которые проявляют к ней интерес.

— Я должен об этом подумать, — ответил доктор Лоувенстайн.

Неделей позже доктор Лоувенстайн позвонил Джеку и сказал, что готов стать консультантом «Лир бродкастинг».

— Вам трудно отказать, мистер Лир, — услышал от него Джек.

Джек переговорил о докторе Лоувенстайне с Соломоном Вейсманом. Вейсман, который уговорил Джека присоединиться к Бнай Брит, знал, что доктор Лоувенстайн — еврей, семья которого бежала из Германии в 1934 году, когда будущему доктору едва исполнилось двадцать лет. Вейсман рассказал профессору о том, что Джек прилагал все силы, чтобы раскрыть американцам сущность нацизма и ускорить вступление Америки в войну.

— Я еще не готов вкладывать крупные средства в это видео, — сразу предупредил профессора Джек. — Но я хочу, чтобы вы держали меня в курсе событий.

— Вот что Кимберли со мной делает, — говорил Джек Конни, одновременно ущипнув складки жира у себя на животе большими и указательными пальцами обеих рук. — Она больше не курит. Не пьет. Занимается спортом. Теперь она весит столько же, сколько в день свадьбы. А я прибавил двадцать фунтов, и она меня за это стыдит.

Они лежали па кровати Конни. Ее дети ушли в школу, так что им никто не мешал.

— Ты действительно прибавил в весе, — заметила Конни.

— Тоже хочешь пощипать меня?

Она подкатилась к нему поближе.

— С тобой очень уютно, — вздохнула она. — Тебе ни в чем нельзя отказать. Джек, можем мы выпить по глотку шотландского? Все-таки еще утро.

— Почему нет? Зачем жить по правилам?

Конни накинула халатик, спустилась вниз и вернулась с двумя стаканами, бутылкой «Блэк-Уайт» и ведерком льда.

Халатик она скинула сама, без напоминании со стороны Джека. Впервые раздевшись перед ним после его возвращения с войны, Конни спросила, как Джек ее находит. В свои тридцать четыре года она чуть прибавила в весе. Ноги остались такими же длинными и стройными, а вот грудь стала побольше и так и манила к себе. Джек решил, что Конни стала более соблазнительном, и сказал ей об этом.

Поставив стакан на прикроватный столик, Конни взяла в руки его пенис и прошлась по нему длинными, нежными пальцами, словно хотела возобновить знакомство.