– Прошу прощения, герр криминальдиректор, но то, что я сказал, – сущая правда. Ганц оказался здесь только потому, что нам стало известно об аборте, сделанном Лауре фон Клостерштадт. И аборт устроила бессердечная, простите, сука, именуемая мамашей Лауры. Она забеременела от Лео Кранца – знаменитого фотографа. Но тогда он не был знаменит, и аристократический радар Маргариты фон Клостерштадт его не улавливал.

– И вы полагаете, что это имеет непосредственное отношение к делу? – спросил Хайнер Гетц.

– Не прямо. Но мы вправе допустить, что убийце было известно о некоторых интимных деталях жизни семьи фон Клостерштадт, а в сказке «Рапунцель» красной нитью проходит мысль о внебрачной беременности. Поэтому я оставляю за собой право расследовать все возможные версии.

– Понимаю, герр Фабель, – мрачно произнес ван Хайден. – Но не могли бы вы попытаться хотя бы на словах проводить разницу между крупным гамбургским чиновником и подозреваемым? Ну да ладно. Что вы можете сказать в связи с последним убийством? Оно быстро становится новостью номер один в Гамбурге.

Фабель кратко рассказал о состоянии дел, не забыв упомянуть о выборе могилы, добавив, что считает это сознательной попыткой ввести следствие в заблуждение.

– Думаю, что вы совершенно правильно поступаете, избегая оказывать сильное давление на герра Фендриха, – заметил Хайнер Гетц. – Я навел справки в прокуратуре земли Шлезвиг Гольштейн, и мне сообщили, что у них против герра Фендриха нет ничего, кроме подозрений со стороны единственного полицейского офицера. Мне не хотелось бы, чтобы все кончилось иском в суде в связи с необоснованным полицейским преследованием.

Ван Хайден уселся в кресло и, сплетя пальцы, водрузил локти на свой просторный письменный стол из вишневого дерева. Поза была несколько напряженной, и создавалось впечатление, что герр директор готов к каким то решительным действиям. Но когда он посмотрел на Фабеля, по взгляду было заметно, что высший полицейский чин находится не только в другом месте, но и в ином времени.

– Когда я был маленьким мальчиком, я очень любил сказки братьев Гримм. «Поющее дерево» и все такое. Мне кажется, они мне нравились потому, что всегда были гораздо мрачнее обычных детских сказок. В них было больше насилия. Именно поэтому их любят детишки. Вы должны найти его, Фабель, – наклонившись вперед, произнес ван Хайден. – И найти быстро. С теми темпами, которыми действует этот маньяк, мы не можем позволить себе роскоши вести расследование не только месяцами, но и неделями. Он, если так можно выразиться, развивается чрезмерно быстро.

– Нет, – покачал головой Фабель, – Он не развивается, герр директор, а его безумие не возрастает. Все эти убийства были продуманы в мельчайших деталях заранее. Может быть, за годы до их совершения. Он работает в соответствии с тщательно разработанной программой.

Фабель замолчал, но по его тону было ясно, что он сказал не все, что собирался сказать. Ван Хейден это понял и произнес:

– О’кей, Фабель. Мы вас слушаем.

– Пока это просто внутреннее ощущение. Мне кажется, нам следует поторопиться еще и потому, что все произошедшее было всего лишь прелюдией. У меня такое предчувствие, что он готовится совершить нечто поистине грандиозное. Финальный аккорд. Что то эпохальное.

Вернувшись в кабинет, Фабель снова извлек на свет свой эскизный альбом. Он перевернул листок, на котором суммировал все последние данные, и открыл чистую, девственно белую страницу. Лист бумаги словно приглашал поделиться с ним самыми свежими мыслями. Фабель начал с того, что написал на верхней кромке листа названия сказок, воспроизведенных убийцей. Под названиями он поместил слова, которые у него ассоциировались с каждой из сказок. Как и предполагал Фабель, чем ближе он подходил к последнему убийству, к «Красной Шапочке», тем больше возникало у него ассоциаций.