Протоиерей, довольно молодой человек с редкой русой бородкой, появился через несколько минут, обвел зал внимательным взглядом и с улыбкой направился к Ирине Сергеевне.

— Добрый день, спасибо, что вы так любезно и быстро согласились поговорить со мной.

— Мне тоже интересно встретиться с духовным лицом. Заказать вам что-нибудь?

— Спасибо, Ирина Сергеевна, я бы не отказался от чашечки кофе.

— Я, пожалуй, тоже. Будьте любезны, — повернулась она к официантке, — мне чашечку капучино.

— А мне кофе с молоком. — Протоиерей внимательно посмотрел на Ирину Сергеевну и улыбнулся. — А я представлял вас совсем другой…

— Какой же? И потом, как мне к вам обращаться? Отец, батюшка?

— Можно просто Юрий Михайлович. Как к мэру Москвы. А представлял я вас властной и недоступной дамой, а вы… Я чувствую, что вы человек скорее добрый и мягкий.

— Спасибо, но я в этом вовсе не уверена. Скажите, а как вы узнали о моем существовании? Я исцелила кого-то из ваших знакомых?

— Вначале я прочел письмо в Патриархат от сотрудницы вашего института Стрельцовой.

— Представляю, что она там написала. Что я шарлатанка, проходимка, что никого я не вылечиваю и так далее. Похоже?

— Довольно близко. А как вы думаете, чем вызвана такая, мягко выражаясь, неприязнь?

— Тем, что мой дар исцеления, который я даже не знаю, чем заслужила, действует лишь на тех, кто строго следует десяти библейским заповедям. Стрельцова всегда хвасталась, что она одна из немногих истинно верующих, что она входит в двадцатку активистов своего прихода. Я не отказываю в своей помощи никому, потому что не считаю себя вправе распоряжаться даром целительства. Он ведь не мой, не моя собственность. Я попыталась помочь ей, но у нас ничего не получилось. Вернее, вначале она испытала мгновенное облегчение, но очень скоро эффект исчез.

— Почему?

— Как я вам сказала, исцеление проявляется только в тех случаях, когда оно касается людей, следующих десяти заповедям. Я всегда считала Стрельцову человеком злым и завистливым, поэтому особенно и не удивилась такому повороту событий. Даже больше, я ожидала, что не смогу помочь ей.

— Понимаю. Скажите, Ирина Сергеевна, могу я задать вам вопрос о вашей вере? Разумеется, если вопрос вам неприятен или вы просто не захотите отвечать на него, я ни в малейшей степени не буду в обиде.

— Нет, нет, дело не в этом… В последнее время я много размышляла об этом. Боюсь, наши представления об основах веры будут очень разными.

— В чем именно?

— Ну, для начала я скажу вам, что не верю в то, что господь создал человека. Наоборот, человек создал себе божество. Не мы его дети, а он наш сын. Не он несет ответственность за нас, а мы ответственны за его существование.

— Признаюсь, Ирина Сергеевна, я еще никогда не слышал, ничего подобного…

— Вы хотите сказать «богохульства»?

— Нет, почему же… Вы же не хулите Господа. Может быть, даже наоборот. Если он наш… сын, то мы должны испытывать к нему хотя бы родительскую любовь. Но так уж устроены люди, так уж обременены они выпавшим на их долю самосознанием, что им больше нужен не сын, сам нуждающийся в их заботе и любви, а отец, мудрый и всемогущий отец, которого, как и всякого хорошего отца, дети и любят, и боятся, и чье одобрение стараются заслужить. Дело ведь не в том, где именно пребывает Всевышний и какая у него борода. Это только наши наивные дурачки-коммунисты после полета Гагарина пыжились от своего нелепого атеизма и кричали, что никакого Бога Юрий Гагарин в космосе не увидел. Он и не мог Его увидеть.