Пошли первые палатки, землянки, навесы, потянуло запахом человеческих фекалий и лошадиного навоза. С этого края стояли варварские легионы и иррегулярные соединения союзной конницы и пехоты. Разный народ с разных концов империи, по большей части не знающий даже слово «порядок». Они сидели вокруг костров, равнодушно наблюдая за идущим караваном. По этому тракту уже прошло столько всяких повозок, карет и паланкинов, что их уже трудно было хоть чем-нибудь заинтересовать.

Все еще зажимая нос платком, Прокопий отвернулся от окошка:

— Что за рожи — одна страшнее другой!

— Не будьте так строги, господин патрикий, — Иоанн усмехнулся, — эти люди сражаются за нашу с вами страну.

Он знал, что эта фраза заведет Прокопия в момент, но тем не менее не удержался. Результат последовал незамедлительно.

— Дикари сражаются из алчности, а мы учим их воевать и показываем наши слабые места! Рано или поздно нам это аукнется очень и очень больно! Он выглянул в окно, покрутил головой и только убедившись, что никто его не слышит, добавил: — Нашей стране, цезарь, эта война нужна, как мертвому ослу уши, да простит меня Огнерожденный Митра за это сравнение!

— Император получает славу, армия — добычу, государство — новые земли, а враги на границах впадают в ужас от топота наших легионов.

— Все так, только армию нужно кормить, и в результате повышаются налоги. В первую очередь, в метрополии. От земли Туры отрывают лучших сыновей, которые никогда уже не возвращаются. Замирает торговля, падают доходы государства, от тяготы налогов люди бегут на окраины империи, в результате пустеет земля Туры, которая является оплотом силы и связующим звеном всей империи. Добыча моментом утекает в карманы перекупщиков и растрачивается в праздности, а урон, нанесенный стране, залечивается десятилетиями. Поймите, цезарь: когда из крестьянина делают солдата, в этот момент его превращают из кормильца в нахлебника. Границы империи бесконечны, и рано или поздно мы надорвемся. Уже сейчас гнет налогов в стране неподъемен: крестьяне, купцы, ремесленники стонут от поборов и разоряются один за другим. Я не говорю уже о той армии варваров, что ходит под нашими знаменами. Представьте, война закончилась, и вожди герулов, вендов, гавелинов и прочих вернулись в родные леса. Неужели вы думаете, они будут довольствоваться скудным грабежом соседей? Нет, до конца жизни им будет сниться роскошь и богатство империи, и они, затаившись, станут ждать своего часа, чтобы вцепиться и оторвать себе кусочек послаще!

— Что-то уж больно мрачная картина! Тура воевала всегда — от первых царей до рассвета империи — и ничего, как видите, стоит, грозная и непобедимая, как и тысячу лет назад.

Губы Прокопия тронула легкая улыбка снисходительности жизненного опыта к горячности молодости:

— Огромное дерево стоит столетиями и не боится ни короедов, ни древесных жуков, пока сердцевина его крепка, но когда в центре останется лишь гниль да труха, то оно рухнет от первого же серьезного порыва ветра.

Вдуматься в слова своего учителя Иоанну не позволил громкий голос Велия, ворвавшийся в тесный мирок кареты, как раскат грома:

— Мой цезарь, кажется, у нас возникли проблемы, требующие вашего вмешательства.

Первым, разумеется, отреагировал патрикий:

— Что случилось? Объясните толком!

Лу́ка нагнулся к маленькому окошку:

— Нас не пускают за периметр имперских легионов.

— Кто не пускает? Как смеют!

Возмущено ворча, Прокопий рванул дверцу кареты и спрыгнул на утоптанную землю. Иоанн последовал за ним к воротам полевого лагеря.

Лагерь имперской пехоты соответствовал всем канонам, сохранившимся еще с первых завоеваний древней Туры. Ров, вал, невысокий, до груди, частокол по вершине вала.