В некоторые годы летом, а однажды и зимой, горизонт заволакивало дымом войны. Но пожары, которые поднимали эти черные тучи, проходили мимо деревень Марна. На задворках Разрушенной Империи долгое время сохранялся мир, как и старый язык, который словно завяз в этих местах. Может, им не хватало слов о войне.

Иногда эти невидимые битвы звали Аланна. Часто в ночной тиши, плотно окутанный темнотой, он задавался вопросом, что заставляет людей брать оружие и сражаться, не по какой-то причине, не для того, чтобы посадить своего лорда на трон или завоевать ему новый, – но только для того, чтобы бросить вызов, чтобы подвергнуть себя испытанию, которое поставит тебя на грань жизни и смерти. И, может быть, раз или два в полуночной тиши он собирал свои пожитки и покидал родительский дом, но каждый раз по пути к дороге на Мелшам встречал сидевшего верхом Дарина. И каждый раз образ бледного в лунном свете кровного брата, молча смотревшего на него, возвращал Аланна назад той же дорогой.

Аланн нашел женщину, Мэри Миллер из Файрфакса, и они поженились холодным мартовским утром в церкви отца Абрама, где сам Бог был свидетелем их обетов. Бог и Дарин Рид.

Прошло еще время, каждый год их молодой жизни увеличивал их достаток: земля дарила щедрые урожаи, овцы приносили ягнят, Мэри подарила Аланну двух сыновей, которых он принял прямо в свои грубые ладони. Они были такими же красными от крови, как и Дарин Рид, когда он лежал, истекая кровью. И семья изменила Аланна. Потребность быть нужным оказалась сильнее зова далеких войн. Возможно, именно это он всегда искал - быть важным, быть необходимым кому-то. А кто может быть более жизненно важным для ребенка, чем его мама и папа?

Медленно текло время, неся в своем потоке и ферму, и фермера, и Аланн как бы наблюдал со стороны весь этот путь. Он держал своих мальчишек в мозолистых руках с обгрызенными до мяса ногтями, молился в Божьем каменном доме. Каждый час, каждый день осознавая, что он не вписывается в этот мир, что бездумно плывет по течению. Примерно то же должен бы чувствовать самозванец, который никогда не знал, кто он такой на самом деле, а лишь то, что он не тот, за кого себя выдает.

– Никто из них не видит меня, Дарин, – ни Мэри, ни сыновья, ни отец Абрам. Только ты и Бог. – Аланн мотыгой тюкал перед собой землю, разбивая комья.

– Может быть, это ты не видишь себя, Аланн? Ты хороший человек. Ты просто не знаешь этого. – Дарин глядел поверх ржи, колосящейся на нижнем поле.

– Я дурное семя. Ты узнал это в день, когда столкнулся со мной. – Аланн нагнулся и, подняв комок земли, раскрошил его в руке. Он указал туда, куда не отрываясь смотрел Дарин. – Я собственноручно проверил семена, прежде чем засеять то поле, но там, среди ржи, взойдет трава каррен, зеленая среди зеленого. Ты не увидишь ее, пока не придет время созревания зерна – даже тогда ее придется поискать. Но придут ранние морозы, нападет красная гниль или рой листожорки, и ты увидишь ее. Когда рожь начнет умирать... только тогда ты увидишь траву каррен, потому что она может выглядеть как рожь, только с жестким стеблем, горькая и не клонится от ветра. – Он копался в земле, когда какой-то инстинкт заставил его повернуться и посмотреть поверх пшеничного поля на восток. К нему приближались два чужака с мечами на бедрах.

– Плохой день для крестьянина. – Мужчина повыше улыбался, шагая по полю и приминая сапогами молодую пшеницу.

– У крестьянина не бывает хороших дней. – Аланн медленно выпрямился, стряхивая с рук землю. Грязные лохмотья на мужчинах имели достаточно сходства, чтобы предположить, что когда-то это была униформа. Они пришли, испачканные грязью и пеплом, готовые пустить в дело клинки, и с безумным предвкушением в глазах.

– Где твой скот? – спросил мужчина пониже и постарше. Через всю его скулу к мутному глазу протянулся шрам. Оба сильно пропахли дымом.