Крышка слетела, и я бросил флакон над его головой назад в коридор. Калла говорила, что в нем заключена смерть, зараза, которая может стереть человечество с лица земли. Я назвал его ящик Пандоры. Сбросив пальцы Хакона со своего плеча, я повернулся и побежал. Шлепая босыми ступнями по каменному полу пещеры, я набирал скорость.

Я выпустил зло Пандоры, и сзади, по всему коридору зазвучала сирена, завыла, словно тысячи баньши. Направляясь к левому краю входа в пещеру, я достиг непроницаемой стены шиповника и прыгнул так высоко, как только мог, ныряя вперед.

- Очистка. Повторяю. Уровень ноль вирусная угроза. Повторяю. Полная очистка!

Ящик Пандоры содержал все беды в мире... но на дне его, среди кошмаров, притаилась Надежда.

Крюк-шиповник принял мой вес, шипы цеплялись за кожу, впивались, раздирали, кромсали, проникали глубже и удерживали, пока, наконец, не сковали мои движения и я повис среди них. Пойманный в ловушку, как много лет назад, пронзенный такой же резкой и внезапной болью, но в этот раз по собственной воле.

Я скорее услышал, нежели увидел горячие белые языки пламени, заревевшие в зеве пещеры - копье огненной ярости, окруженное волной пламени, разливающейся во все стороны, распространяясь и поглощая все вокруг.

Сирена замолкла, остался только рев пламени, треск огня и мой крик, когда кромка этого адского пекла добралась до меня, голого среди шипов.

В такие моменты потеря сознания воспринимается, как благодать, но оно почему-то ужасающе запаздывало. Я чувствовал, как морщится моя кожа, видел, как скручиваются и горят волосы, когда меня обдувало горячее дыхание огня. Я видел, как на моих руках тает кожа, пока жар не принялся за мои глаза.

Потеря сознания является благом, но лишь временным.

Я очнулся посреди леса почерневших завитков, покрытых зубьями шипов, голый на фоне небесной синевы.

Повернув свою рыдающую лысую голову, сквозь застилающую глаза пелену я разглядел выжженный в зарослях крюк-шиповника коридор, покрытый тонким слоем белого пепла. Подо мной лежал обгоревший, но оставшийся целым, серебристо-стальной цилиндр. Липкими пальцами я потыкал в кнопки, к которым приставала обгорелая кожа, причиняя такую боль, что не поддается описанию.

Трижды я пытался набрать цифры. Я бы заплакал, но у меня больше не было слез. И вот бесконечно медленно отворилась крышка, и я опустил руки в новую-кожу. Я обмазывал слизью каждый палец. Пока вещество обволакивало их, я, не обращая внимания на боль, продолжал смазывать каждый дюйм. Я размазал слизь по лицу, намазал рот, каждый глаз, все тело, насколько позволяли торчащие в нем шипы.

Что бы это ни было, наука или колдовство, но новая-кожа подтвердила свою действенность. Мазь совершала различные чудеса в зависимости от того, где она оказывалась: восстановила зрение, растеклась по дыхательным путям и исцелила легкие до состояния, когда я снова смог закричать, отрастила новую кожу на руках, а старая просто отшелушилась.

Я вырвался из плена шипов, только чтобы заманить себя в новую ловушку, но она все же позволяла использовать мой убывающий запас слизи для исцеления других участков в паху, ногах, на спине. Восстановление кожи отразилось на моих силах, истощение нарастало, вводя меня в оцепенение, несмотря на подбирающуюся агонию от пережитого.

В конце концов меня разбудил небольшой дождь. Я стоял, захваченный им посреди обугленных останков шиповника, исколотый черными шипами, вымазанный в золе, но не сгоревший, одетый в новую кожу.

Даже обгорелый и крошащийся крюк-шиповник брал с меня свою дань, когда я продирался сквозь него. К моменту, когда я добрался до выхода из пепелища, на моем теле кровоточили сотни ран, но последние запасы новой-кожи уже были исчерпаны. И хлынул ливень, сильный, но теплый, стекающий по моему телу алыми струйками. Стоя в луже из грязи и пепла, я позволил ему омыть себя.

Вернувшись в пещеру, где, остывая, пощелкивал еще горячий камень, я не нашел никаких следов Хакона, только пятно вокруг почерневшей стойки для лекарств.