— Но я не хотел, чтобы мне помешали выполнить задуманное.

— Не хотел? — Элиот подмигнул. — Твое обращение к священнику — это крик о помощи. Предсмертная записка самоубийцы. Ты хотел, чтобы я знал, как тебе плохо.

Крис покачал головой.

— Ты хотел это неосознанно, не так ли? — Элиот нахмурил брови и подался вперед. — В чем дело? Ты хочешь мне возразить?

— Не знаю, смогу ли я объяснить. Скажем… — Крис мучительно подбирал слова. — Мне все опротивело.

— За годы жизни в монастыре ты сильно изменился.

— Нет, мне стало тошно еще до монастыря.

— Выпей перье. От амитала у тебя, должно быть, сухо во рту Крис машинально повиновался. Элиот одобрительно кивнул.

— Что именно тебе опротивело?

— Мне стыдно.

— Того, что ты делаешь?

— Того, что я чувствую. Вину. Я вижу лица, слышу голоса-Мертвых. Я не могу от них избавиться. Ты приучил меня к дисциплине, но она больше не помогает. Я не вынесу стыда.

— Послушай меня, — сказал Элиот. Крис потер лоб.

— У тебя опасная профессия. И дело не только в риске для собственной жизни. Как ты убедился, существует еще и духовная опасность. Наша работа вынуждает нас совершать бесчеловечные поступки.

— Но зачем?

— Ты не ребенок. Ты знаешь ответ не хуже меня. Мы защищаем наш образ жизни. Тот, который считаем единственно верным. Мы жертвуем собой, чтобы другие могли вести нормальную жизнь. Не вини себя за то, что ты вынужден делать. Вини наших противников. Кстати, о монастыре: почему эти цистерцианцы не смогли утолить твою духовную жажду, если все дело было в ней? Почему они выгнали тебя? Может, ты нарушил обет молчания? Что, тебя хватило всего на шесть лет?

— Это были замечательные годы. Шесть лет покоя. — Крис нахмурился. — Слишком много покоя.

— Не понимаю.

— Из-за того, что устав ордена так строг, каждые шесть месяцев нас проверял психиатр. Он выявлял малейшие наклонности к бесцельному времяпрепровождению. Ведь смысл жизни цистерианцев в работе. Чтобы прокормить себя, мы возделывали землю. Тому, кто не мог внести свою лепту, не позволялось жить за счет других.

Элиот выжидательно кивнул.

— Кататония. — Крис глубоко вздохнул. — Ее-то и искал у нас психиатр. Навязчивые идеи. Транс. Он задавал нам вопросы. Следил за нашей реакцией на различные звуки и цвета. Изучал наше повседневное поведение. Однажды он застал меня, когда я неподвижно сидел в саду и любовался скалой. Целый час. Он доложил настоятелю. Скала была удивительно красивой, я до сих пор ее помню. — Крис прикрыл глаза. — Я не выдержал испытания. В следующий раз, когда кто-то застал меня в таком же заторможенном — кататоническом — состоянии, меня выгнали. Покой. Мой грех заключался в том, что мне требовалось слишком много покоя.

Рядом с бутылками перье на подносе стояла ваза с темно-красной розой на длинном стебле. Элиот взял ее в руку.

— У тебя была твоя скала. У меня — мои розы. При нашей профессии нам необходимо соприкасаться с прекрасным. — Он понюхал розу и протянул ее Крису. — Ты никогда не задумывался, почему я выбрал именно розы?

Крис пожал плечами.

— Думаю, ты просто любишь цветы.

— Но почему именно розы? Крис покачал головой.

— Это эмблема нашей профессии. Мне нравится видеть во всем двойной смысл. В греческой мифологии бог любви предложил однажды богу молчания розу, чтобы тот не рассказал о слабостях других богов.