Здешние места мне были неплохо знакомы. В юности несколько раз приезжал в дом отдыха «Теремок», построенный в близком соседстве с озером прямо в лесу.

Туда и направился, желая вволю предаться ностальгическим воспоминаниям, мягкой кошачьей лапкой задевавшим какие то струнки в душе. Почему то картины детства и юности часто возникают в моем сознании, вызывая чувство умиления и какого то мудрого спокойствия. А может, я банально старею.

Усыпанная опавшими сосновыми иголками тропа приятно пружинила под ногами, иногда взрываясь треском раздавленной еловой шишки. Не тропа, а минное поле. Прямо как моя жизнь. На первый взгляд легкая и приятно беззаботная, а на деле куда ни плюнь – сплошь мины ловушки и волчьи ямы.

Скоро показался «Теремок». Своим названием трехэтажное деревянное строение было обязано тому, что являлось старательной попыткой скопировать сказочное жилище мышки норушки. Такие же резные наличники окон и дверей, чудные мини балкончики в виде башенок и зубчатые мансарды. На красной черепичной крыше гордо весело покручивался флюгер петушок.

На солнечной лужайке перед домом были расставлены шезлонги, сейчас пустовавшие. Лишь на одном сидела белокурая молодая женщина, углубившись в чтение какой то книжицы. Высоко задравшаяся светлая мини юбка открывала стройные загорелые ножки вплоть до симпатичных розовых трусиков. Я вмиг забыл о ностальгии.

– Милая барышня, вы грубейшим образом нарушаете главное условие полноценного отдыха. – Я примостился на соседний шезлонг, изобразив на лице искреннюю озабоченность.

– Какое? – Блондинка подняла удивленные глаза, полные незамутненной небесной сини.

– Бог мой! – вырвалось у меня. – Я вас сегодня видел во сне.

– Неужели? – Девушка несколько снисходительно улыбнулась чуть припухшими очаровательными губками и закрыла книжку, заложив ее пальчиком. – Так какое такое правило я нарушаю?

– Самое основное, – заявил я, пытаясь незаметно определить через одежду, совпадают ли другие параметры ее тела с виденными мною во сне. – Отдыхающим женщинам категорически запрещается забивать головки книжными философскими премудростями, вызывающими тоску и пагубную склонность к мировой скорби.

– Ерундистика! – Блондинка тряхнула по мальчишески короткой прической. – И потом – это всего лишь лирические стихи.

– Разрешите взглянуть? – Я взял у нее знакомую тонкую книжицу и прочел имя автора: – Виктор Томилов. «Письма к любимой».

Открыв страницу наугад, вслух продекламировал:

Ты подари мне хотя бы слово,

Душа – разъятая пустота...

Она, как смертник, на все готова,

Хоть ты совсем для нее не та...

Был я ласков, порывен и светел,

Только прошлое лучше не тронь

Я теперь словно северный ветер,

Но в тебе я раздую огонь...

– Между прочим, мы с автором знакомы, – сообщил я, не уточняя, что Виктор совсем недавно освободился из исправительно трудовой колонии и его бзик на поэзию объясняется частыми приступами сентиментальности, свойственной большинству профессиональных убийц. – И как, нравятся вирши?

– Очень! – Девушка глядела на меня, как на гуманоида с планеты Феникс. В холодном взгляде мелькала заинтересованность. – Они искренние. Сейчас это такая редкость. А вы тоже поэт?

– Бог миловал, – я усмехнулся. – Правда, балуюсь прозой дец... немного. Для души, чтобы развеяться от однообразия буден. Я коммерсант. В сфере индустрии развлечений.

– Как интересно! Это разные театрализованные шоу?

– Да, – вполне, по моему, честно подтвердил я, посчитав, что номер стриптиза Мари можно, пусть и с некоторой натяжкой, отнести к театрализованному шоу.

Сомнительного, впрочем, характера с точки зрения общепринятой морали.