– А как сказать: «я – здесь», Гергард? – спросила она.

Гергард знал, как это сказать, но ему показалось обидным, что ему в таком повелительном тоне задают глупые вопросы, и поэтому не ответил. Его серые глаза блестели упрямо, то были глаза Венцеля. Кроме того бабушка обнаружила загнутые уголки в грамматике и обещала Гергарду научить его завтра делать обложки для книг.

– Гордый, своенравный ребенок, Лиза, – сказала бабушка. – Но уже ясно видна большая даровитость отца.

Лиза была поражена.

Наконец фрау фон дем Буш отпустила детей и сняла с себя дорожный костюм. Она поцеловала Лизу, долго и нежно смотрела ей в глаза. Затем они обе перешли в столовую.

– Я распорядилась сейчас же подать на стол, мамочка.

– Вот это хорошо, я сильно проголодалась! Да, мне давно уже следовало приехать в Берлин, чтобы обо всем этом переговорить с тобою.

– Не пообедать ли нам сначала, мамочка? – сказала Лиза, хмурясь.

После обеда, однако, – когда дети пошли спать, – фрау фон дем Буш уже нельзя было остановить.

– Ну вот. – произнесла она, откинувшись в кресле, и Лиза поняла, что теперь уже мать не даст заговорить себе зубы. – Итак, – начала фрау фон дем Буш, – вы все еще ссоритесь?

– Ссоримся? – Лиза смотрела на мать в недоумении.

– Ну да, ссоритесь. Вы ведь оба дети. Венцель – тоже. О господи, какой это ребенок, дикий мальчишка, делающий глупости. Но нельзя отрицать, и я это всегда признавала, что у него много положительных качеств. Например, он смел, мужествен, решителен, – этим достоинством не все мужчины обладают, а лишь очень немногие. При этом он, в сущности, добродушен.

Лицо у Лизы горело.

– Мама, – перебила она мать, разволновавшись, – ты, по-видимому, нарочно извращаешь создавшееся положение, оно ведь тебе достаточно известно!

– Нарочно? Да что ты, дорогая моя?!

– Да, нарочно! Ты превосходно знаешь, что между мною и Шелленбергом все кончено, раз и навсегда.

Фрау фон дем Буш снисходительно усмехнулась.

– Это фразы, Лиза, – ответила она. – Я знавала супругов, по три раза расходившихся и сходившихся. Венцель – натура необузданная, ему надо дать перебеситься. Я уверена, что уже теперь он иначе смотрит на дело. Во всяком случае я попытаюсь…

Лиза сделала вид, что встает.

– Я тебе сотни раз повторяла, мама, – сказала она, упрямо морща лоб, – о примирении не может быть и речи. По крайней мере с моей стороны, – ни за что, никогда! Да и Шелленберг…

Фрау фон дем Буш ласково ухватила Лизу за руку.

– Я ведь тебе только добра желаю, – заговорила она опять. – Мы можем поговорить обо всех этих вещах спокойно и откровенно. Я для этого и приехала в Берлин. Столько приходится слышать! Еще недавно был у меня полковник фон Карловиц из Берлина. Чего он только не рассказывал! Венцель, кто мог бы это предвидеть, сделал, по-видимому, совершенно исключительную карьеру! Кто мог предполагать в нем такие дарования? Полковник фон Карловиц говорил, что Венцель один из замечательнейших людей в Берлине. Впрочем, скажу прямо, в больших способностях Венцеля я никогда не сомневалась.

Лиза скривила губы.

– Это мне тягостно, мама!

– Но я не понимаю, как это может быть тягостно тебе.

Нужно же уметь обо всем говорить спокойно. Итак, время для примирения, по-твоему, еще не пришло? Жаль, очень жаль! Я бы это приветствовала. Полковник Карловиц рассказывал, что дела у Венцеля идут положительно блестяще.