В последних двух состояниях я, по-видимому, и провела все девять дней плена у Амилькара. Я существовала без мыслей, в тумане, как тень в греческом лимбе, жила, повинуясь чистому инстинкту, веря в удачу, черпая энергию из резервных источников, о существовании которых прежде не подозревала. Другими словами, классический образец оптимизма. В момент, когда солдаты окружили меня в деревне возле дамбы, это все кончилось. Я больше не могла. Я разваливалась на части. Я перестала воспринимать окружающее. До того я просидела весь день под палящим солнцем. Я сутки не ела и держалась на грани истерики, на пределе возможностей своих травмированных, в клочья истрепанных нервов.

Потом они, эти солдаты, сказали мне, что чуть не пристрелили меня из жалости. Я уверена, что это была шутка, но по их словам, они-то видели всего лишь грязное, взлохмаченное существо, которое махало флагом и выкрикивало, как они сочли, непонятные оскорбления в их адрес.

Двое белых оказались бельгийскими наемниками. Они были необычайно заботливы и предупредительны, так как в арьергарде у них, в расположении основного звена федеральной армии, меня дожидался мой подлинный спаситель, мистер Доблин, второй секретарь норвежского консульства. (Норвегия представляла в этой стране интересы британских подданных официального поверенного в делах у Великобритании здесь не было.) Маллабар о нас тоже позаботился. Награда в 5000 долларов была обещана тому, кто нас спасет.

На половину этой суммы уже претендовал некий везучий штабной капитан. Ян ускользнул от своих преследователей сравнительно легко. Он прятался остаток ночи и почти весь следующий день, потом вернулся в миссионерскую школу и обнаружил, что ее заняли под штаб-квартиру батальона федеральной армии.

Все это я узнала от мистера Доблина. К моменту, когда меня подвезли к взлетной полосе и посадили в самолет, летевший на юг, в столицу, Ян уже вернулся в Гроссо Арборе и воссоединился с Робертой. Мистеру Доблину тоже не было тридцати, возможно, он был чуть моложе меня. Он был темноволос, полноват и все время находился в состоянии сдерживаемого ликования по поводу своего участия в нашем спасении. Он похвалил мое самообладание. Мистер Вайль, сказал он, был в очень скверной форме.

— По-моему, он был уверен, что вас уже нет в живых, — доверительно сообщил мне мистер Доблин. — Нам нужно будет незамедлительно известить его, что вы целы и невредимы. — Я согласилась. Я предоставила мистеру Доблину связаться с Гроссо Арборе и передать туда хорошие новости.

Мы летели на юг в маленьком самолете с высоко поставленными крыльями и фиксированными неуклюжими колесами — он назывался не то «бобр», не то «бульдог» — что-то такое, в обществе восьми угрюмых раненых солдат федеральной армии, которых погрузили на борт бесцеремонно, как скрученные рулонами ковры. Я спросила мистера Доблина, почему они такие нервные и за ними никто не ухаживает.

— Они… они сами себе нанесли увечья, — объяснил он приличествующим случаю шепотом, еле слышным сквозь шум моторов. — Они летят домой, чтобы понести наказание.

Примерно через час самолет зашел на вираж над городом. В окно я видела лепившиеся кучками железные крыши, сверху они напоминали кубистский коллаж в серых и коричневых тонах. Я смотрела, как к нам приближается земля и становятся видны все новые детали пейзажа, пока самолет, повторяя в воздухе гигантскую дугу реки, совершал посадку в знакомом аэропорту.