Колеса коснулись земли, мы проехали мимо ряда МиГов на их обычной площадке. Я сразу подумала об Усмане, но сердце у меня не подпрыгнуло, как обычно, от радостного ожидания. Я еще не отошла от усталости и стала бесчувственной от перенесенных испытаний, решила я.

Мы не подъехали к обычным помещениям аэропорта, но подкатили к деревянной постройке у его ограды, где раненых сдали на руки местной полиции. Мистеру Доблину и мне пришлось тащиться пешком по послеполуденной жаре к залу прибытия. И только войдя туда и увидев киоск с пивом, прохладительными напитками и журналами, я сообразила, что у меня ничего нет: ни паспорта, ни денег, никакого имущества, кроме той одежды, которая на мне.

Мистер Доблин меня успокоил. Британский паспорт будет вручен мне очень скоро. Пока же он выдал мне весьма приличную сумму, за которую я расписалась на какой-то официального вида бумаге. Он сказал, что мне уже заказана комната в отеле «Аэропорт» и все власти, которых это касалось, уведомлены о моем спасении. Ходили толки, что британские журналисты должны были вылететь, чтобы взять у меня интервью, но он сомневался, что им выдадут визы.

— Проведите в отеле несколько дней, — любезным тоном посоветовал он. — Подождите, пока прибудут ваши документы. Отдыхайте, ешьте, плавайте, живите в свое удовольствие. — Он прикрыл рот рукой и тоном конспиратора добавил: — Счет пошлют британскому правительству. — Он посадил меня в такси и сказал, что через пару дней позвонит мне в отель. Мне было ясно, что давно он так хорошо не развлекался.

В отеле ничего не изменилось. Да и с какой стати должно было, подумала я, но смутное разочарование все же испытала. Если на вашу долю выпали настоящие страдания, вам трудно примириться с тем, что мир остался к ним безразличен, и огорчительно, что они не оставили на нем никаких следов. Вы не можете понять его упорной, всепоглощающей занятости прозаическими земными делами.

Я взяла ключ от своей комнаты. С того времени, как меня спасли, я успела немного привести себя в порядок, но мне нужно было принять ванну и купить какую-то одежду. Однако сейчас я хотела увидеть Усмана.

Когда я шла по цементным дорожкам сквозь посадки тропических растений к его бунгало, меня охватило прежде незнакомое чувство добровольного отказа, кроткой покорности судьбе. Мистер Доблин был прав: мне необходимо прожить несколько дней только для себя, в полной праздности.

Я постучала в дверь Усмана, мне не ответили. Я заглянула в окно, увидела его одежду и вещи. Мне никогда не удаются сюрпризы: нужных людей не оказывается на месте; посвященные в мою тайну проговариваются; спрятанные подарки находят раньше времени; цветы доставляют не по тем адресам. Я подумала, что, во всяком случае, оставлю ему записку. «Угадай, кто?» — напишу я и укажу номер своей комнаты; это будет сюрприз качеством пониже, но все-таки…

Услужливая горничная отперла мне его дверь. Я вошла. Вдохнула его запах. В комнате было темно, я направилась к письменному столу, зажечь лампу. И наступила на что-то, приятно хрупнувшее у меня под ногой, как стерня в поле или скорлупка грецкого ореха. Я сделала шаг назад, раздался тот же хруст. Я вернулась к двери, зажгла светильник под потолком.

На полу валялось полдюжины его крошечных, запряженных слепнями аэропланов. Два я раздавила, смяла до неузнаваемости. Остальные четыре лежали там, где упали. Я подняла один. Слепень иссох, превратился в пустую оболочку с поджатыми, стиснутыми ножками. Я подобрала остальные и бережно положила Усману на стол. Записку оставлять было незачем.

В аэропорту я сидела и ждала в пустой комнате возле проходной. Правила входа на территорию теперь ужесточились, к ангару с МиГами никого не подпускали. Тут, во всяком случае, изменилось хоть что-то.

Я просидела почти час и выкурила три сигареты, дожидаясь, когда ко мне кто-нибудь выйдет.