— Керосин, — сказал он. — Баки с горючим.

ИКАРИОС И ЭРИГОНА

Теперь МиГи не стартуют из аэропорта. Несколько месяцев тому назад главную базу ВВС передислоцировали на юг в связи с растущей угрозой со стороны ЭМЛА. В результате отель «Аэропорт» опустел еще больше. Я обедаю там раз или два в неделю, то есть тогда, когда Гюнтер меня приглашает, и часто кроме нас в ресторане никого нет. Это огорчительно, потому что руководство отеля сменилось и кормить там стали куда лучше. Нового управляющего назначили несколько месяцев назад, он грек по имени Икариос Панататанос.

Икариос — крупный лысый мужчина — чем-то напоминает мне Хаузера. Однажды он рассказал мне, откуда взялось его имя. Его носил один незначительный персонаж из греческой мифологии. Тот Икариос был крестьянином, выращивал виноград и открыл секрет, как делать из него вино. Какое-то время он никому об этом не рассказывал, делал свое вино и пил его втайне от всех. Но это занятие ему так понравилось, что в конце концов он решил поделиться радостью с другими и пригласил всех жителей деревни к себе на пир, чтобы они могли насладиться его чудесным открытием.

И его односельчане пили от души. Однако когда они почувствовали, что симптомы опьянения становятся все сильнее, то решили, что Икариос задумал их всех отравить. И они, опьяневшие, в параноидальном приступе паники забили злополучного крестьянина камнями.

На этом трагические события не кончились. Эригону, дочь Икариоса, смерть отца повергла в такое безысходное горе, что она решила покончить счеты с жизнью и повесилась на оливковом дереве.

Вот и все, что Икариос знает о своем знаменитом тезке. У Икариоса есть хорошенькая трехлетняя дочка, которую он, разумеется, назвал Эригоной. Соответствующие ассоциации не кажутся ему зловещими.

Хоуп нужна была работа, и профессор Гоббс ей ее нашел. В один прекрасный день он позвонил ей и сказал, чтобы она приехала, им нужно поговорить. Со времени утверждения ее диссертации прошло уже немало месяцев, и она не могла хоть сколько-нибудь убедительно объяснить свою интеллектуальную спячку никому, даже себе самой. Она опубликовала одну статью, проработала кое-какую литературу, и — все. Казалось, она хотела, чтобы на следующую ступеньку карьеры ее подтолкнула какая-то сила извне, или у нее не хватало смелости сделать следующий шаг самостоятельно, без руководителя, по собственной воле.

Гоббс, которому было чуть больше шестидесяти, выглядел старше своих лет; толстопузый, с большими усами, он наверняка прошел бы пробы на роль старого чудака или доброго дедушки в рекламном ролике или мыльной опере. Несмотря на внешнюю благожелательность, он был проницателен, расчетлив и зачастую коварен. Он состоял во многих научных обществах, был сильной и влиятельной фигурой и в них, и в своей области в целом. Каждых год он выбирал из числа своих учеников одного или двух любимчиков и начинал их безбожно баловать: добывал им гранты, обеспечивал самое лучшее лабораторное оборудование и при случае находил работу — словно для того, чтобы продемонстрировать эффективность своего научного руководства.

В первый год аспирантуры Хоуп попала в число таких избранных. И было известно, что если Гоббс в ком-то заинтересован, то этот интерес не замыкается в стенах факультета и не ограничен во времени. Гоббс в одностороннем порядке определял его пределы и проявлял его, как и когда вздумается.

Многим выдающимся профессорам и ученым в различных частях света время от времени напоминали, что они по-прежнему на заметке и их могут в любое время призвать к ответу. И Хоуп, которая первое время не делала почти ничего, а потом и вовсе ничего, чтобы найти работу, прекрасно понимала, что ее пассивность не останется незамеченной. Услышав в телефонной трубке голос Гоббса, звучавший на удивление мягко, она испытала скорее смутное облегчение, чем чувство вины, когда «охотно» согласилась встретиться с ним, чтобы обсудить ее будущее.