Потом поодаль тоже раздались уханье и тявканье. Шимпанзе под деревом откликнулись. Вскоре треск веток возвестил о появлении Кловиса, за которым следовали Рита-Мей, Лестер и Маффин. Как и Конрад, Кловис очень заинтересовался Бобо, но Лена не подпустила его близко: она лаяла, гримасничала и в какой-то момент даже полезла от него на дерево. Кловис сдался и отошел. Однако при приближении Риты-Мей она проявила куда меньше тревоги и даже положила Бобо на траву. Рита-Мей тоже, как завороженная, разглядывала младенца и раз или два осторожно его погладила.

Потом Лена снова взяла его на руки и села с краю, поодаль от всех.

Отдохнув таким образом часа два, стая шимпанзе поднялась и двинулась на север, мы с Джоао последовали за ними. Обезьяны задержались у фигового дерева на берегу Дуная, там, где река промыла глубокое ущелье между окружавшими нагорье холмами. Какое-то время мы смотрели, как обезьяны едят. Я заметила что Рита-Лу постоянно трогает свои гениталии, потом нюхает палец. У нее начиналась течка.

Этим же вечером я пошла по тропинке в Сангви, чтобы взять у Джоао и Алды их полевые листки. Кроме того, как сказал мне Алда, он надеялся, что Лайсеу к этому времени тоже вернется.

Дом Джоао был самый большой в деревне и один из немногих, выстроенных из бетона. Джоао сидел на узкой веранде с младенцем на коленях. Он объяснил мне, что это его третья внучка. Пока Джоао ходил в дом за бумагами, я держала малышку на руках. Голая и толстая, она дремала, осовев после кормления. В ее ушах с нежными, длинными мочками блестели маленькие золотые сережки, на бедрах — нитка мелких разноцветных бус. Пупок был куполообразный и твердый, размером с наперсток. Когда я гладила ее по волосам, мне вспомнились Бобо и Лена.

Джоао вернулся вместе со своей женой, Донетой, которая забрала у меня внучку. Он принес целую кипу бумаг, в основном это были копии полевых листков. Он сделал ярче свет фонаря на веранде, я быстро их просмотрела.

— Здесь все? — спросила я.

— И даже сегодняшний.

Это было идеально. «Лайсеу придет?» С такими материалами в руках мне не терпелось оказаться дома.

— Он уже здесь. Лайсеу! — крикнул он в темноту двора. После секундного промедления в круг света, очерченный фонарем, вступил хмурый Лайсеу. Лайсеу — туповатый подросток лет шестнадцати-семнадцати, он отчаянно хотел стать ассистентом в поле, но для этого ему не хватало ни способностей, ни терпения. Сейчас вместо обычной ухмылки на лице у него были написаны негодование и обида, он неохотно, еле переставляя ноги, подошел ко мне и сразу же начал воинственно и убежденно говорить о своей невиновности. Сколько-то времени я его слушала, потом попыталась собрать по кусочкам его версию событий.

По его словам, он занимался уборкой у меня в палатке, затем понес в нашу прачечную мои грязные вещи. Когда начался переполох, он сидел возле кухни, болтая с тамошними рабочими, и примчался на место происшествия, когда палатка уже горела вовсю. Нет, сказал он, ни мистера Хаузера, ни мистера Маллабара он поблизости не видел.

Он представления не имел о том, как начался пожар.

Донета принесла нам по чашке сладкого чая. Я закурила, предложила сигарету Джоао, он ее взял. Лайсеу все еще бубнил, нудно возмущаясь несправедливостью своего увольнения, я небрежным жестом протянула ему пачку. Он автоматически бросил: «Нет, спасибо, мэм», — и продолжал говорить. Через две секунды он замолчал, поняв, какую ловушку я ему подстроила, и укоризненно посмотрел на меня.