Автобус медленно полз вверх по холму – через площадь Сент‑Джордж на Мерихилл‑роуд. Справа из тумана неожиданно вынырнула громада многоэтажного дома.

Крисси и Патрик были из числа немногих обитателей их улицы, кто «вышел в люди», не считая тех, кто подался в армию. Трое братьев Крисси существовали на подачки от нее, от Патрика и от государства. Иногда ей казалось, что они счастливчики. Если бы не расходы на них, она бы давно переехала в собственную квартиру, и сейчас она бы направлялась туда, а не тряслась в автобусе обратно на Мерихилл.

Если она чему‑нибудь и научилась в церкви, так это терпеть и молчать. Отец Райли был хороший педагог. Даже Нейл держал язык за зубами. Старого Райли уже не было. Но он отбыл не в лучший из миров, а в приют для престарелых священнослужителей. А в тамошней ризнице небось не потрахаешься.

Когда автобус добрался до конечной остановки, Крисси дождалась, пока все выйдут. Она опасалась, что встретит кого‑нибудь из знакомых, и тогда придется всю дорогу поддерживать разговор, а ей нужно еще отрепетировать речь для матери, в которой она объяснит, что письмо про Патрика – это дерьмо собачье (нет, необходимо подыскать другое выражение, ибо ей запрещено ругаться, несмотря на то, что в их доме проклятья раздаются чаще, чем молитвы из уст Папы Римского). У Патрика есть девушка, так она скажет матери. Она сама с ней встречалась, и Патрик в скором времени хочет пригласить ее домой. Ее зовут Тереза, и она, должно быть, из наших. Если все сойдет гладко, то мать, может, и не потащится сегодня в церковь жечь свечи, а посидит со стаканчиком хереса у телевизора.

Но братья, думала Крисси, это совсем другое дело.

9

Шон уехал. Остался только стук его каблуков по лестнице, грохот захлопнувшейся двери и гул удаляющегося такси. Рона стояла посреди пустой комнаты, где до сих пор витало эхо его гнева.

– Это глупо, Рона. Сначала ты не едешь, потом едешь, потом снова не едешь. Что, черт возьми, происходит?

– Я не хочу ехать, вот и все. – Она понимала, что это звучит неубедительно.

– Но ты же сказала Крисси, что уезжаешь. Ты же взяла отпуск.

– Я передумала.

– Почему?

Она молчала. Она не могла ответить.

– Если ты это из‑за женщины в галерее…

Не желая говорить о той красотке, Рона перебила его:

– Я не могу бросить лабораторию. Мы пока еще не закончили с экспертизой.

– К черту экспертизу! – Он шагнул к ней.

– Нет!

– Что значит «нет», Рона?

– Не трогай меня!

Он резко остановился, и от его взгляда в груди у нее похолодело. Она не хотела так говорить. Она не хотела, чтобы он касался ее, потому что тогда бы она поехала с ним, а она не могла, и не могла объяснить почему.

Раньше она никогда не видела его в гневе. Он повернулся и пошел к двери.

– Я позвоню, когда устроюсь на месте. – Его голос звучал холодно, отчужденно.

Рона кивнула, не в силах больше спорить. Теперь ей стало горько оттого, что она теряет его. Она не хотела, чтобы он уходил вот так, не хотела, чтобы он уходил вообще. Она хотела, чтобы он остался. Хотела рассказать ему, что случилось. Рассказать, какой это кошмар. Пусть бы он образумил ее. Но это означало раскрыть свою тайну. А она не могла. Сейчас не могла. Вероятно, не сможет никогда.

Как обычно, все самое важное осталось в стороне, думала она. Только прибавилось недоразумений.

Шон не поверил ее отговоркам насчет работы. Он знал, что она лжет. Да и сотрудников теперь у них хватало.