Мэри Энн с Нэдом прожили вместе четыре года, и в тот вечер у него была очередная крупная премьера. Подготовка к новой роли не обошлась без волнений: ведущая актриса ушла из театра и только за неделю до премьеры была заменена темпераментной и малоизвестной Джулиет Скотт. Нэд мрачно спрашивал себя, не кончится ли этим спектаклем его успех, когда отправлялся на генеральную репетицию. Впервые в жизни он не ждал с нетерпением первого представления, и, что бы ни говорил Харрисон, дурное предчувствие отравляло ему весь день.

Хотя уже пахло весной и каштаны были усыпаны набухшими почками, а воздух напоен ароматом сирени, на Лилли Адамс была пелерина из золотистых соболей, когда она совершала свою обычную прогулку в карете по чарующим улицам Бэк-Бэй и Бикон-Хилл. Дорогой экипаж сверкал лаком ее любимого лилового цвета, а сиденье было обито светло-серой замшей. Одежда кучера была также серебристо-серой, и он правил парой превосходных, высоко вскидывавших ноги серых выездных лошадей.

Самыми трудными были осенние и зимние месяцы, когда ее муж был занят своими лекциями и встречами с коллегами. Даже когда он был дома, он безотрывно погружался в свои книги. Время от времени Джон Адамс приглашал к обеду приезжавших в Бостон иностранных ученых. Им не было известно, что свет подверг Лилли остракизму, и они ожидали увидеть в его доме гостей – грациозных молодых девушек в дорогих платьях и изысканных украшениях. Но на этих приемах никогда не было ни одной женщины, кроме хозяйки дома, которая оставляла их в библиотеке с бокалами портвейна и с сигарами.

Каждую зиму Лилли почти сходила с ума от скуки. К октябрю ее охватывало мрачное уныние, не покидавшее ее до июня, когда они отправлялись на все лето в Европу.

Лилли находилась в Бостоне уже восемь лет, из которых шесть была госпожой Джон Портер Адамс, и каждый год чувствовала свое одиночество острее, чем раньше. Она была замужем за культурным человеком, занятым собственными делами и, видимо, считавшим, что у нее есть своя компания, как у него самого, и что она совершенно счастлива, бесконечно перелистывая зимними вечерами книги, сидя у камина или вышивая очередную подушку для столовой, как это всегда делала его собственная мать. Разница была лишь в том, что его мать и отец любили друг друга.

Эти долгие зимы она жила письмами от своей сестры. Лилли посылала ей в ответ бесконечные страницы исписанной бумаги, во всех подробностях описывая свою жизнь как заполненную развлечениями и весельем, друзьями и покупками. Она выдумывала жизнь, которой на самом деле не было. Единственной правдой в ее письмах к сестре было то, что она замужем за богатым, добрым, старым человеком, что у них прекрасный дом в престижном районе Бостона и что через брак она породнилась с некоторыми из лучших старых семейств страны.

Каждый раз, когда они уезжали в Европу, Лилли строила планы, как бы ей встретиться с сестрой, но пока безуспешно. Они всегда ездили в Италию и во Францию, а Сил в это время уже возвращалась на лето в Арднаварнху, и лорд Молино никогда и никуда ее не отпустил бы.

В эти итальянские летние месяцы Лилли преображалась, становясь совершенно другой женщиной. Под теплым тосканским солнцем ее молодость расцветала снова. Она пила молодое красное вино, ела крупные зеленые маслины и помидоры, хлеб, выпеченный в большой печи деревенским хлебопеком, и удила рыбу. Она носила блузки с глубоким вырезом и тонкие хлопчатобумажные юбки, подвертывая их еще выше, когда карабкалась на зеленые, поросшие тимьяном холмы. Ходила босиком, распустив свои длинные волосы, по холодным мраморным террасам особняков четырнадцатого века и скользила в гондоле под сказочными мостами по каналам Венеции. Но постоянно Лилли чувствовала себя отверженной, с тоской наблюдая проходящий мимо парад жизни.

Во время этих летних поездок по Европе она снова превращалась в молодую девушку, а ее добрый муж казался еще старше. Он становился все более замкнутым, поглощенный поисками редких изданий и рукописей, тогда как она жаждала жизни.