Во время этих летних поездок по Европе она снова превращалась в молодую девушку, а ее добрый муж казался еще старше. Он становился все более замкнутым, поглощенный поисками редких изданий и рукописей, тогда как она жаждала жизни. Кровь бурлила в ее словно ссыхавшихся на зиму венах, как молодое красное вино Италии, и хотя ее пугала даже мысль о самом невинном флирте, ее оценивающий взгляд то и дело останавливался на каком-нибудь красивом юноше со смуглой кожей, и она думала о том, кто он и что бы он сказал, если бы она с ним заговорила, что бы сделал, если бы она сказала ему: «Я так одинока. Помогите мне».

Муж ее не был пылкой натурой, а она была молода и так хотела быть любимой…

Но, разумеется, она никогда не заговаривала с красивыми молодыми итальянцами. В октябре она уже снова была в Бостоне, демонстрируя своими послеполуденными прогулками в карете, полное безразличие к тому, что о ней думают в высшем свете, и проводя бессонные ночи за бесконечными размышлениями об ошибке, завлекшей ее в эту золотую клетку. Она засыпала лишь на рассвете, когда солнечные лучи начинали пробиваться сквозь гардины на окнах, и всегда ей снилась Арднаварнха. И только во сне она бывала счастлива.

На втором году их брака одна молодая женщина пришла в их дом просить работы. У Лилли не было экономки, она сама отлично знала, как вести хозяйство, и, тем не менее, отправилась переговорить с нею.

Эта женщина ждала в части дома, отведенной прислуге, рядом с кухней. Она, волнуясь, стояла в ближайшем к двери углу, словно ожидая, что ее вытолкают через эту самую дверь, потому что до сих пор никогда нога ее не ступала в такой великолепный дом. Передник ее был достаточно чистым, но платье было заношено до грязно-серого цвета, олицетворявшего саму нищету, а вокруг плеч был повязан тонкий, штопаный шерстяной платок. Лилли понимала, что он не спасал ее от холода, и могла биться об заклад, что башмаки женщины, хотя и тщательно начищенные, были изношены до дыр. Сердце ее размякло от жалости, и она поняла, что предоставит ей работу даже, несмотря на то, что у женщины едва ли хватит сил поднять тяжелое цинковое ведро с водой.

– Я поняла так, что вы не хотите жить здесь, – мягко сказала Лилли. – Почему?

– У меня семеро детей, миссис, и я должна смотреть за ними.

– А муж у вас есть?

– Да, муж у меня есть. И у него есть работа. Он приносит домой двенадцать долларов в неделю, но на этом далеко не уедешь, когда нужно накормить семь ртов.

И она с горечью в голосе добавила:

– Разумеется, вам всего этого не понять, миссис.

Она взглянула на Лилли, и глаза ее внезапно широко раскрылись.

– Я не могу поверить своим глазам! – воскликнула она. – Это же вы. Это вы спасли моего мужа на «Хайбернии».

Упав на колени, женщина вцепилась в платье Лилли и в порыве благодарности поцеловала его, словно это была не хозяйка дома, а сам Папа Римский.

Лилли в ужасе смотрела на женщину. Поначалу она подумала, что та должна знать о ребенке, но быстро сообразила, что ей не могло быть известно о ее беременности. Об этом не знал никто, даже Шериданы, пока она сама не сказала им об этом. Лилли облегченно вздохнула, радуясь тому, что ее новый, тщательно сфабрикованный имидж был в безопасности и что Джон ничего не может узнать. Но она хорошо помнила, как сама боролась за существование, и растрогалась до глубины души.

– Я не хочу видеть вас служанкой на кухне, – сказала Лилли.

Женщина в отчаянии посмотрела на нее и бросилась к ее ногам.

– Простите меня, миссис, может быть, мне не следовало говорить то, что я сказала. Я не подумала, что это будет неуместно, я просто хотела поблагодарить вас.

– Да, не хочу, – продолжала Лилли. – Вы будете моей личной горничной.