– Наследник Лилли? – переспросили они в один голос, с удивлением глядя на меня.

– Ну да. Дорогие мои, да разве я вам не сказала? Покинув Арднаварнху, Лилли оставила после себя кучу денег. Но она не завещала их ни моей матери, ни мне. Мы тогда, знаете ли, жили в достатке. Она завещала их своему единственному и законному наследнику.

– И кто же этот наследник? – спросил Эдвард.

– Это-то, разумеется, и остается тайной. Никому и никогда не было известно, кто был единственным и законным наследником Лилли. И был ли такой вообще. Видите ли, и о самой Лилли никто ничего толком не знает. Она не очень-то допускала к себе людей. Но я, кажется, забегаю вперед. Если мне суждено стать вашей Шехерезадой, я должна рассказывать все по порядку. Но только после обеда.

Я хитро улыбнулась, глядя на обращенные ко мне встревоженные молодые лица.

– А сейчас, дорогие, приступайте к еде, – посоветовала я им, понимая, что теперь они в моей власти.

Когда мы расселись в гостиной перед камином, окруженные со всех сторон собаками, я не могла не улыбнуться выжидающе поглядывавшим на меня молодым людям. Я понимала, что могу держать их в тревожном ожидании сколько угодно, но дело было в том, что мне нравилось их юное общество. Оно будило во мне воспоминания о собственной молодости и о моей матери, сидевшей на этом вот самом диване и рассказывавшей мне ту самую историю, которую я собиралась теперь рассказать им.

Мы с мамой были очень близки, и при этом скорее как сестры, а не как мать и дочь. Как я ее любила и как горевала, когда она умерла…

Сбросив серебряные сандалии, я подобрала под себя ноги и, глубоко вздохнув, начала свой рассказ.

11

– Прежде чем говорить о Лилли, я должна рассказать вам историю семьи Молино, о том, какой она была известной и богатой и как впоследствии пришла в упадок.

Название «Ардиаварнха» буквально означает «Холм с ольховой рощей». Мои предки посадили на холмах вокруг дома сотни ольховых деревьев, которые, как вы можете видеть, стоят до сих пор.

– Во времена моего прадеда здесь служили повара-французы и англичанки-няни, их ирландские помощницы, гувернантки-няни, женщины, прислуживавшие за столом, горничные, обслуживавшие дам, прачки и кухарки, готовившие еду для прислуги. Конюшни, разумеется, были такими, о которых можно только мечтать. Они были неотъемлемой частью любого ирландского дома и строились из лучших материалов. В них стояли десятки лошадей, и каждое стойло являло собою образец чистоты. На каждом была отполированная до блеска латунная дощечках именем лошади.

У Молино были и городские дома – в Дублине, на Фицуильям-сквер и на лондонской Белгрейвии. На время крупных приемов и званых вечеров они приезжали в Лондон, для дворцовых приемов, обедов и балов у лорда-наместника, отправлялись в дублинский замок, а развлекались на широкую ногу в Арднаварнхе. Туда съезжались все. Их главную гостевую книгу можно было читать как «Кто есть кто» того времени.

Жили там очень широко. Даже при жизни моего собственного деда, Молино были богаты. Он был самым младшим сыном и унаследовал титул лишь после целой вереницы несчастий. Его отец и две сестры умерли от тифа; катаясь на лодке, утонул его старший сын, унаследовавший титул. А потом уже мой дед, Огастес Молино, унаследовал все остальное – и титул, и фамильное состояние, и Арднаварнху.

Я закурила сигарету.

– Так на чем я остановилась?

– Ваш дедушка вступил в права наследства, – с живостью напомнила Шэннон.

Я продолжила свой рассказ:

– Огастес Молино привез свою вдовствовавшую мать в унаследованный дом – в тот самый, где мы сейчас сидим, – и посвятил остаток своих дней садоводству.