И она почти ласково принялась сбривать последние волоски с головы Жана Коломбана.

Почувствовав, как со лба стекают струйки пота, смешиваясь с кровью у него на шее, старик закрыл глаза.

Как такая женщина могла превращаться в подобное чудовище? Больше всего его пугало это несоответствие. Ее спокойствие и красота делали ее безумие особенно невыносимым.

До сих пор ему казалось, что это будет легко. Самый трудный этап он уже преодолел, и теперь, когда его квадрат в безопасности, смерть станет для него счастливым избавлением.

Но сейчас его охватило сомнение. Раз он сам не свел счеты с жизнью, значит, он не такой храбрый, как ему хотелось бы.

Хотя по-настоящему его страшила не смерть, а боль…

Постепенно его охватывало мучительное беспокойство. Что, если эта женщина, какой бы невменяемой она ни была, права? И в конце концов он сдастся? Что, если боль сломит его, его волю и заставит нарушить молчание? Откуда ему знать, как он будет реагировать? Насколько его хватит?

Он уже давно свыкся с болью и даже научился ее преодолевать. Таков уж удел стариков. Но то, на что способна его мучительница, превосходит все его прошлые страдания. Умирать такой смертью ему не хотелось. Расставаться с жизнью в ужасных мучениях.

Жан Коломбан стиснул кулаки. Не думать об этом. Ему надо сосредоточиться на другом. К тому же он хорошо знает, что выбора у него нет. Все равно в конце концов она убьет его тем же способом, что и остальных. Так или иначе, перед ним одна дорога: та, что ведет к смерти. И этот путь ему надо пройти не сворачивая. Достаточно дать себе клятву больше не открывать рта. Да. И сдержать эту клятву во что бы то ни стало. Больше не открывать рта.

И, словно скрепляя клятву, Жан Коломбан внезапно открыл глаза и произнес слова, которые должны были стать последними:

– Вы проиграли, мадемуазель.

Он тут же опустил веки и, стиснув зубы, ожидал боли и смерти.

Мастером Иаковом, отцом Субизом, храмом Соломона, подмастерьями – каменотесами и плотниками, всеми чадами мастеров Гильдии былых времен он поклялся принять муки, но умереть молча.

Женщина в последний раз провела лезвием по его затылку. Потом он услышал ее шаги. Она порылась в сумке, переставила стул и что-то включила в розетку.

Затем она вернулась и подошла к столу вплотную. Он почувствовал прикосновение ее одежды к своему плечу, но глаз не открыл.

И вдруг он услышал жуткий звук работающей дрели. Старика передернуло.

Нет! Соберись! Ты – дитя мастера Иакова. Помни об этом. Жить ради человечества, умереть честным компаньоном.

Некоторое время сверло вращалось вхолостую. Это было частью моральной пытки, к которой она собиралась прибегнуть. Потом она медленно поднесла дрель к его голове.

Все его тело напряглось. Мышцы невольно сократились, словно он пытался укрыться от внешнего мира. Сработал инстинкт самосохранения. Невольная реакция, с которой он не мог совладать. Теперь страх овладел его телом. Но не душой. Он должен сопротивляться. И чтобы сохранить присутствие духа, он стал повторять про себя те слова, которые произнес ровно шестьдесят пять лет назад, в тот день, когда в Париже его приняли в братство компаньонов долга.

Клянусь верно и вечно хранить тайны компаньонов Свободы, Долга и своей ложи…

Сверло, несколько раз отскочив от черепа, наконец вгрызлось в него, и он почувствовал, как мгновенно лопнула кожа. Еще крепче сжав челюсти, он справился с болью.

Обещаю никогда ничего не писать на бумаге, грифельной доске или камне…

И тогда с пронзительным скрежетом металлический стержень погрузился в тонкий слой кости. Старик прикусил язык, чтобы не испустить крик ужаса, сдавивший ему горло. Ощутил соленый привкус крови у себя во рту.