Затем включила автомагнитолу и настроила ее на полную мощность. Сиплый голос Дженис Джоплин тут же заполнил маленький салон.

Take another little piece of my heart now, baby!

Oh, oh, break it!

Словно отгороженная от внешнего мира спасительным хрипом певицы в розовом боа, машина в снежном вихре неслась через Онкур. Молодая женщина кусала губы и судорожно сжимала руль, чтобы снова не разрыдаться. Она знала: обратная дорога будет для нее настоящей пыткой. Но надеялась, что это наказание, эта последняя рана поможет ей встать на ноги. Заставит смириться с неизбежным. Ари не создан для нее. Ари никогда не будет с ней. Никогда. Она должна это принять.

На последнем повороте, при выезде из города, ее ослепили фары машины, ехавшей ей навстречу.

51

– Обычно, как я тебе уже говорила, квадратом называют листок бумаги, на котором молодой компаньон отмечает город, где он побывал во время своего путешествия по Франции. Кроме того, в каждой кайенне делалась запись о том, что он оплатил проживание, чтобы его приняли в следующей кайенне. В нашей ложе мы называем своим квадратом одну из шести недостающих страниц Виллара. Во время наших собраний здесь, в кайенне, каждый должен показать мастеру ложи свой квадрат, чтобы получить право войти. Но теперь четыре квадрата похищены, в том числе и пергамент Поля.

– Тот, ксерокопию которого он мне прислал.

– Да.

Мона Сафран взглянула Ари прямо в глаза. Выражение ее лица было почти торжественным. Нарочито медленно она вынула из сумки плоский металлический футляр размером с листок писчей бумаги, сбоку запертый на крючок. Она осторожно его открыла, показав заключенное в нем сокровище: старый, изъеденный временем пергамент, аккуратно закрепленный по углам резинками.

– Вот мой квадрат, Ари. Пятый квадрат ложи Виллара из Онкура.

И она поставила открытый футляр на журнальный столик прямо перед ними.

Ари в нетерпении склонился над пергаментом. В том, что здесь и сейчас перед ним лежала загадочная страница, начертанная в XIII веке и прошедшая через столетия под тайной защитой преданных компаньонов долга, было что-то нереальное. Оригинал впечатлял его куда сильнее, чем присланная Полем ксерокопия.

На первый взгляд документ казался подлинным, если только это не была великолепная подделка. Во всяком случае, судя по цвету и сохранности пергамента, ему вполне могло быть восемьсот лет, что подтверждали и выцветшие чернила, и почерк.

Расположением текстов и рисунка пергамент напоминал ксерокс Поля Казо. Страница, в левом верхнем углу которой виднелась более поздняя надпись «L:.VdH:.», явно была того же размера. Чуть ниже шли разделенные на пары буквы: «RI NC ТА BR CA IO VO LI –O». Ари заметил, что даже тире перед буквой «О» было точно такое же, как на ксерокопии Поля.

Еще ниже – рисунок резной колонны, по-видимому церковной. Центральным элементом его была капитель, изображавшая разных сплетенных друг с другом животных. Рядом – первый, довольно короткий текст, опять на старопикардийском диалекте. А в самом низу располагалась главная надпись, на сей раз состоявшая из одной короткой фразы.

– Это… Это поразительно, – пробормотал Ари.

Он долго вглядывался в рисунок в дрожащем свете камина. Словно вся история, рассказанная Моной Сафран, становилась реальностью. Даже такой великий скептик, как он, был вынужден признать очевидное: все, что он от нее услышал, обретало достоверность.

– Мона, ты знаешь перевод? – спросил он, не сводя глаз со страницы.

– Конечно, – ответила она, затягиваясь сигаретой. – Тут нет ничего сложного, ты и сам бы мог перевести.