– Ты всегда приезжала в середине июля, – не обращая внимания на поправку, сделанную дочерью, продолжала Эмили, – а тут вдруг уже в июне…

– Извини, – сварливо перебила Нора.

– Ты знаешь, что я этому рада. Я так редко вижу Никки… и тебя тоже. Вот я и подумала, что вы останетесь на весь сезон…

– Я не могу, у меня дела. – Нора встала из-за стола, не дожидаясь, когда мать закончит завтрак.

Она вышла, но спустя несколько минут вернулась.

– Дело в том, – начала она, встав за спиной у матери, и тон ее был настолько резок, что Эмили едва не поперхнулась глотком кофе, – что я всегда в начале июля бываю в Нью-Йорке. Разве ты не заметила?

Эмили не повернула головы. Только почувствовала, как задрожала чашка во внезапно обессилевших пальцах, и поспешила поставить ее на стол.

– Всегда? – переспросила она. – Разве?

– Во всяком случае, в последние годы. И ты знаешь, почему.

– Прошу тебя, – Эмили порывисто встала, – не будем продолжать этот разговор.

– Но ты сама начала его!

– Неправда. Впрочем, это не важно. – Боком, не глядя в лицо дочери, Эмили прошла мимо нее и поднялась к себе.

Несмотря на открытые окна, в комнате уже было душно. Эмили включила кондиционер и прилегла.

Ее дочь Нора в День независимости должна быть в Нью-Йорке. Нора непременно хочет быть в Нью-Йорке… Бог с ней, пусть! Каждый год она отмечает в Нью-Йорке День независимости, каждый год четвертого июля она покупает цветы и, должно быть, выпивает за день несколько стаканов виски с содовой. Но почему она только теперь об этом заговорила? И когда это случилось в первый раз? Пять лет назад? Десять? Во время учебы в университете? А может, еще в школе, когда она отправилась в Нью-Йорк провести несколько дней в компании тети Рэчел и двух ее прыщавых отпрысков? Что она знает, что помнит о том Дне независимости? Когда, когда она перестала быть ее тихой и ласковой Норой? Да и была ли она вообще когда-нибудь – ее? Как зло звучал голос дочери… Неужели она стала ей врагом? Неужели она испытывает к матери только ненависть?

В течение двух часов Эмили оставалась неподвижной, застыв на застеленной постели. Но мысли ее метались, путались, рвались. От этого мельтешения начала кружиться голова. Эмили встала и выдвинула нижний ящик ночного столика, который не открывала уже очень давно. Она нашла коробочку с «успокоительными», как их когда-то назвал доктор Боровски, таблетками и проглотила двойную дозу. Потом снова легла.

– Бабушка спит, – сообщила Никки матери, заглянув в спальню.

Нора нахмурила брови.

– Это старость! – жестко сказала она и передернула плечами. – Спать между завтраком и обедом!

На следующий день Эмили предприняла попытку поговорить с дочерью. Теперь она винила себя во всем: в том, что была недостаточно внимательна к ребенку, получившему серьезную душевную травму, была занята восстановлением собственного внутреннего равновесия, не предполагая, что маленькая девочка, жившая в одном с ней доме, нуждалась в том же самом, и возможно, даже больше нее. А она… Ей горько было замечать, как, взрослея, Нора становится похожа на отца. Возможно, она, не отдавая себе отчета, переносила на нее свою неприязнь… и девочка это чувствовала. А потом, когда Эмили наконец поняла, что дочь потеряна, что они стали чужими друг другу, разве задумалась она о причине этого, разве попыталась понять Нору? Нет, она словно ждала этого, как будто всегда была уверена, что иначе и быть не может. И кто знает, какие бури бушевали тогда в этой, теперь столь ожесточенной по отношению к матери душе? Ведь когда-то Эмили видела восхищение в детских глазах, замечала, как дочь пытается быть похожей на нее.