— Думаю, я серьезно рисковала. — Потом она лучезарно улыбнулась Лоримеру. — Ты, наверно, думаешь, это потому, что мне хочется, чтобы у нас действительно был роман?

Он сглотнул. Дыхание участилось. Он сжал и разжал кулаки — что же обычно отвечают в таких случаях?

— Флавия… Я люблю тебя. — Он сам не понял, что заставило его выплеснуть роковые слова, сделать это несвоевременное заявление, — возможно, просто усталость. А может, все потому, что он промок под дождем.

— Нет! Нет, тебе нужно уходить, — сказала она, и голос ее вдруг прозвучал тревожно, почти враждебно. — Тебе лучше держаться от меня подальше.

— Почему же ты меня поцеловала?

— Я была пьяна. Это граппа во всем виновата.

— Что-то не похоже на пьяный поцелуй.

— Ладно, лучше забудь, Лоример Блэк. И держись-ка лучше подальше, — ну, если Гилберт тебя увидит…

— К черту Гилберта. Я не о нем — я о тебе думаю.

— Уходи! — почти прошипела она, вышла из укрытия и зашагала через дорогу к дому, не оборачиваясь.

Чертыхаясь, Лоример кое-как забрался в машину и поехал прочь. Гнев, досада, вожделение, горечь, беспомощность некоторое время боролись друг с другом у него в душе, а потом все они уступили место новому, еще более мрачному ощущению: он понял, что находится на пороге отчаяния. Флавия Малинверно вошла в его жизнь и преобразила ее, — и теперь ее нельзя было просто так отпускать.

* * *

— И речи быть не может, — отрезал Хогг спокойным голосом, не допускающим возражений. — За кого ты меня принимаешь? За мамку свою, что ли? Решай свои проблемы сам, ради бога.

— Да она же принимает меня за вас. Она думает, что это я с самого начала вел дело Дьюпри. Вам только нужно сказать ей, что я тут ни при чем.

— Забудь об этом, Лоример. Мы никогда, никогда не возвращаемся к делу после того, как оно завершено, никогда заново не вступаем в контакт с клиентом, и ты это отлично знаешь. Так можно все испортить, а работа у нас крайне деликатная. Ну ладно, а что там новенького насчет «Гейл-Арлекина»?

Лоример моргнул, покачал головой. У него словно язык отнялся.

— Выкладывай, малыш.

— Ну, есть кое-что. Я вам потом перезвоню.

Он выключил телефон и начал набирать скорость, удаляясь от светофора на Фулэм-Бродвей. Нужно было найти какой-то подход к Хоггу, каким-то образом заставить его связаться с миссис Вернон и все ей объяснить. Но сейчас невозможно было даже думать о том, какую стратегию избрать для достижения этой цели. И такое полное отсутствие идей вызвало у Лоримера новый прилив отчаяния.

Слободан стоял на тротуаре перед своим офисом. Он курил, дышал свежим воздухом и переминался с ноги на ногу, когда подъехал Лоример.

— Знаешь, у меня слезы наворачиваются, когда я вижу машину в таком состоянии. Она же через неделю сплошь ржавчиной покроется. Смотреть больно.

Действительно, на искалеченном корпусе «тойоты» уже расцветали первые цветки ржавчины.

— Торквил вернулся?

— Ага. Представляешь, он прямо наматывает рабочие часы. Наверно, не меньше полутора кусков за эту неделю огребет. Он просто офигел от всей этой кучи бабла, которую тут зашибает. Знаешь, в чем беда Торквила: ему никогда раньше не приходило в голову, как много могут зарабатывать простые работяги. Он-то думал, что мы все такие бедные и несчастные, живем впроголодь, побираться готовы.

Лоример согласился и подумал, что это самое глубокое замечание из всех, какие он только слышал от Слободана. Они вошли внутрь и застали Торквила за шумным разговором с другими шоферами.