— Работаю, — проворчал Мамедов и отвернулся, прекращая разговор.

Он и сам впервые осознал, что Алёша ему важнее интересов «Бранобеля».

Но Алёша умирал. Он уже почти не приходил в себя — лежал и бредил. Хамзат Хадиевич бессильно укутывал его рогожами, укрывал своей курткой, поил, размочив в воде хлеб. Он слушал бред мальчишки — и словно заглядывал ему в душу. Там, в душе, по рекам плыли удивительные корабли — могучие, многоярусные, с крыльями и пропеллерами, все в электрических огнях; там рычали машины и распадались волны под непобедимыми форштевнями. Там не было денег, не было большевиков и пушек, но были папа, мама и сестра.

Хамзат Хадиевич думал о чёрной бездне, которая разверзнется в его душе, когда Алёшка угаснет. Сначала он убьёт каждую «суку» в этом трюме. Потом пойдёт наверх убивать конвойных. А потом, наверное, больше ничего не будет — его самого убьют, потому что со всеми врагами ему не справиться.

…В этот день под вечер, как обычно, раскрылись створки большого люка на палубу, и со светящейся высоты раздалось:

— Лукьянов и Вечтомов, наверх!

«Суки» ринулись в толпу выискивать тех, кого назвали.

Ослабевших от ужаса людей тычками погнали к лестнице. Босые, одетые в рогожи, эти люди казались уже бестелесными. Арестанты провожали их долгими взглядами. В прямоугольном проёме люка полыхало блёклое небо.

Арестанты ждали пальбы, однако с палубы вдруг снова крикнули в трюм:

— Рубер… Трунбур… Швед усатый, тоже иди сюда, гнида!

Это была месть оскорблённых «сук». Конечно, они охотнее отомстили бы самому Мамедову — но кто рискнёт волочить его на палубу? Свирепый татарин не дастся без борьбы, утащит кого-нибудь с собой. Глумливо улыбаясь, «суки» спускались по лестнице, выискивая глазами Турберна и Мамедова.

Турберн странно задёргался, не зная, что делать.

— Меня?.. — без голоса переспросил он.

Мамедов отвернулся: пусть «суки» видят, что он не станет вмешиваться.

— Хамзат Хадиевич… — торопливо заговорил Турберн.

— Нэт! — отрезал Мамедов.

— Я не о том!.. — Турберн цепко схватил его за локоть. — В моих буровых журналах — доказательства правоты Губкина! Они в тайнике на промысле, в старом локомобиле за моим домом! Там же и пистолет!.. Запомните!..

Турберну заломили руки и вздёрнули на ноги.

— Мамедов, не дайте пропасть открытию!.. — отчаянно крикнул инженер.

Мамедов сгорбился, как под неподъёмной ношей. Тяжёлой ладонью он тихо гладил Алёшу по горячему лбу. На палубе грохнул нестройный залп.

Голоса довольных «сук». Ругань и шаги охраны. Тупое тюканье штыков, впивающихся остриями в доски палубы: проверяя расстрелянных, охранники протыкали их насквозь. И затем за бортом — три шумных всплеска.

Хамзат Хадиевич не любил думать о смерти, но сейчас думал. Он словно бы наблюдал, как в глубине реки течение медленно катит мёртвого инженера по илистому дну, и Турберн зыбко размахивает руками, поднимая муть.

Арестанты успокоились быстро. Сегодня им повезло, курносая выбрала других. Начались негромкие разговоры; кто-то взобрался по лестнице наверх с самокруткой, набитой соломой, и выпросил у конвойных огонька — внизу к нему потянулись такие же курильщики соломы. Жизнь в трюме наладилась, страх ежедневного расстрела развеялся. Предатели и жертвы, праведники и подлецы сидели общими кучами и прижимались друг к другу для тепла; они штопали одежду, передавая друг другу иголку, и от скуки слушали байки. Для драки за хлеб и для выдачи ближних на смерть время ещё не пришло. В этой тихой обыденности предстоящего зла и заключался подлинный ужас.

В проёме люка выросла тёмная фигура — охранник с винтовкой.