— Стоп! — остановил моряков Раскольников. — Расскажите по порядку!

После Чистополя канлодкой-один считался буксир «Цыган»; командовал им Левко Грицай. Отряд Грицая, состоящий из трёх пароходов, Раскольников отправил на Вятку, чтобы удалить из флотилии грицаевскую вольницу. Отряд вернулся четыре дня назад. Фёдор Фёдорович принял доклад от Грицая: мол, пароходы славно повоевали с белобандитами и утвердили советскую власть. Конечно, это было враньём. Грицай мародёрствовал, но Раскольников не мог покарать его — братва любила своего бесшабашного вожака. И флотилия лихо отпраздновала воссоединение. Грицай щедро угощал деревенским первачом и пирогами, дарил гармони, сапоги и самовары. А в Сарапуле веселью пришёл конец. В городе уже полторы недели стояла Железная дивизия Вольдемара Азиньша — по-русски он называл себя Владимиром Азиным. На канлодку-один нагрянул вооружённый наряд, высланный Азиным, и арестовал Грицая.

— Хватит, успокойтесь! — приказал военморам Раскольников. — Я сейчас пойду в штаб и разберусь. Назначайте мне трёх человек в комитет.

Фёдор Фёдорович шагал по лужам вдоль тёмных домов и думал, что ему всё надоело. И Грицай, и матросская вольница, и дожди над чужой рекой. Три военмора молча топали вслед за командиром.

Штаб Железной дивизии располагался в трёхэтажном краснокирпичном Доме городского общества на Соборной площади. В мокрой тьме над пустой площадью призрачно светлела колокольня Вознесенского собора. Караульные не пропустили моряков к начдиву — разрешили пройти только Раскольникову.

Фёдор Фёдорович вошёл в большой кабинет с тяжёлой резной мебелью. Под потолком с лепниной горела хрустальная электрическая люстра. Азин и Грицай сидели за просторным дубовым столом и пили «балтийский чай». Оба они уже были пьяными — их лица мертвенно побелели от кокаина и онемели. Фёдор Фёдорович надеялся, что в сухопутных частях соблюдают дисциплину, оказалось — напрасно. Рослый, красивый, кудрявый Грицай был уже в одной тельняшке. Своим дружелюбным обаянием он явно подавил комдива Азина — невзрачного мелкого мальчишку, и чувствовал себя как дома.

— А, прискакал!.. — ухмыльнулся Грицай Фёдору Фёдоровичу.

— Что здесь происходит? — сухо спросил Раскольников.

Азин без слов придвинул ему по столешнице бланк с телеграммой.

Телеграмма была от командующего Второй армией. Фёдор Фёдорович слышал, что полковник Василий Шорин, командарм-два, офицер немолодой, воевал в окопах на Японской и на Германской, заслужил Георгиевский крест. Его уважали за справедливость и силу духа. Шорин юзировал из Вятских Полян, где размещался его штаб: «пароходы под командованием леонтия грицая занимались на реке вятке грабежами зпт самосудом и насилием тчк любому командиру второй армии приказываю при возможности арестовать и расстрелять грицая по закону революционного правосознания тчк шорин».

Фёдор Фёдорович непонимающе посмотрел на Азина. Тот, похоже, почти не ворочал языком. В чёрных окнах кабинета отражались огни люстры.

— Володька стрельнуть меня хочет, — сообщил Грицай. — Токо вот допьём.

Азин с трудом вытащил из деревянной кобуры на бедре тяжёлый маузер.

— Пальчиком за крючочек цепляйся, — посоветовал ему Грицай.

— Грабил, Левко? — невнятно спросил Азин.

— По закону революционного правосознания! — весело глумился Грицай.

— Насилил… силиял?..

— Дак девки там!.. — Грицай потряс чубом. — Спело яблоко и святой кусал!

— Самосуд вершил?..

— Ох, душа гуляет!.. — улыбнулся Грицай широко и по-детски открыто.

Азин поднял маузер и выстрелил. От грохота звякнули подвески в люстре. Раскольников вздрогнул и отшатнулся.